и ему, и мне – не стыдно.

Но надо было в этот рай

попасть, чтоб услыхать те ноты,

ту тему, за которой – край.

Ну, а за ним – какие счеты…

Теперь не умствуй, а вдохни

земные запахи поглубже.

Какие сны в такие дни?

А наши песенки, они,

все глуше, глуше, глуше, глуше.

«Ты куда так несешься, двадцатый…»

– Ты куда так несешься, двадцатый?

– Куда… За продлением!

– Ну, так ведь никому не продлили.

– Ну, это пока.

Я же все же особенный.

Я же – финальный. Миллениум!

– Это правда, уж это конечно, – вздохнули века.

И вздохнули напрасно.

Для времени нет ни везенья,

ни заслуг.

Век за веком оно отправляет во тьму,

ничего никому не продляя.

Наш век в воскресенье

завершился –

ведь так и положено было ему.

Начиналась неделя. И год. С них – и тысячелетье.

Начиналось оно, между прочим, с кефира, с гренков.

Можно было ругаться, плеваться, вопить междометья,

но ничто не менялось в то утро от смены веков.

Только кот, посмотрев за окно, улыбнулся внезапно,

наблюдая за взрытым вконец за полвека двором,

словно жить собирался всерьез: и сегодня, и завтра,

а когда б не соседский кобель, то и в двадцать втором.

«Вот, к двадцать первому веку привыкнув слегка…»

Вот, к двадцать первому веку привыкнув слегка,

кто-то свой взгляд обратил на былые века,

кто-то, видать, натерпевшийся, наоборот,

хочет о прошлом забыть и грядущим живет.

А беззаботная песенка эта – она

выдана кем-то однажды на все времена.

Выдана, кем неизвестно – поется тобой.

Странно… Но крутится-вертится шар голубой.

Модная мистика с честным гаданьем – враги.

Ты от обоих судьбу береги.

Звезды коварны. А черви – лукавая масть.

Славно, что кавалер барышню хочет украсть.

Город прекрасен, как ад в представленьи ханжи:

дым и скворчанье, сверкающие этажи.

Может быть, жизнь бы совсем по-другому текла,

если б не эти кривые дома из стекла.

Ты – как под солнечной лупой. Ты дышишь с трудом.

Пекло!.. Но вон эта улица! Вон этот дом!

Вон этот дом. А иначе и быть не могло.

Разве судьбу заслонить нам способно стекло?

Есть для него и законное место – в окне.

Там, за окном, улыбнулись. Тебе? Или мне?

Жив ли ты, милый? Я тоже покуда живой.

Полдень… И крутится-вертится над головой…

«Живя во всех эпохах сразу…»

Живя во всех эпохах сразу

и многие из них любя,

я созидательную базу

так и не выбрал для себя.

Не видел Господа в Элладе.

Жалел, что мрачен Средний век.

Что? Возрожденье? Бога ради,

но там не падал русский снег.

А там, где падал он, там было,

при свальном сне добра и зла,

когда не пьяно, то уныло,

когда не скучно – жуть брала.

Но все же каждая эпоха

всегда давала мне понять:

я в ней смотрюсь хоть и неплохо –

иная прыть, чужая стать.

И грек, скупой блюститель кошта,

твердил, исправив недолив:

– По роже не поймешь, а пьешь-то,

не разбавляя, будто скиф.

И францисканец, гладя брюхо,

пенял мне с верою святой

за то, что не приемлю духа,

подъемлемого нищетой.

И чуждый ощущая норов,

Давыдов мне едва кивал

за то, что я не чтил бретеров

и им руки не подавал,

и этот ямб четырехстопный,

твердящий, что и я с Невы,

а не с Итаки допотопной

его не убеждал, увы…

Не означает ли все это,

что надо жить сейчас и здесь?

И первое в столетье лето

просить о солнце: даждь нам днесь.

Но, первое в тысячелетье,

оно способно отказать.

И будут грозовые плети

листву окрепшую кромсать.

И никуда от них не деться,

от этих стронциевых струй.

И надобно поднять младенца,

сказать ему: не озоруй! –

и после из окна трамвая

махнуть ему на вираже,

любуясь и не узнавая

в нем современника уже.

«Март прошел. Об этом говорю…»

Март прошел. Об этом говорю

с сожалением, но с верой вящей.

Принимай апрельскую зарю,

ибо сказано – «по вере вашей».

Первого апрельского скворца

запоздал принять в деяньях грешных,

но сказал ему: – Ай, молодца!..

И воздвиг на дереве скворешник.

И еще припомнил (идиот!),

пусть с известной грустью, но беспечно,

что ведь жизнь, естественно, пройдет,

но весна при этом бесконечна.

Он – скворец. Я тоже не орел.

Перед нами мир, слепой и зоркий.

Кто надежду с Библией обрел.

Кто – безумье с «Пионерской зорькой»…

Ветерок, конечно же, – насквозь.

Но не терпит ни бумаг, ни свиты

наш спаситель, наш святой Авось –

мастер разрулить без волокиты.

Мы – Емели. Польта у Емель –

нараспах. А мы других не носим!

Будь что будет. А пока – апрель.

С ведрами! Со щуками! С Авосем!

«Апрель-то был суровым…»

Апрель-то был суровым.

А май – он не таков.

На небе камышовом –

созвездья светляков.

И тишина – иная,

и благости полна

пологая ночная

эвксинская волна.

В апрельском-то дебоше

был смысл. Молчи, балда,

меня