Не осознал до минуты до сей

нашей державы задор:

там, где собор, там был раньше бассейн,

а до бассейна – собор.

Мы в промежутке успели с тобой

выйти на солнечный пляж.

Помню купальник малиновый твой –

был ведь, а словно – мираж.

Пусть, в прихожанах и не состоя,

чту я и храм, и псалмы.

Здесь у меня есть святыня своя –

место, где встретились мы.

Как он укрыл своим белым крылом

все, что и стоит спасать:

преданность и, при тоске о былом,

веру в бессмертную стать.

«Пчелы, стрекозы и бабочки прошлого мая…»

Пчелы, стрекозы и бабочки прошлого мая,

я и доныне вас вижу над голым кустом.

Вы мне оставлены, будто улыбка кривая,

скрывшимся перед Алисой Чеширским котом.

Да, я, увы, осознал, что живу с опозданьем.

Если бы мир хоть немного считался со мной,

то этим трем до конца не достроенным зданьям

так и не вырасти над монастырской стеной.

Мы обошлись бы без цирка, тюрьмы и салона.

Но наша жизнь признает лишь стремительный блиц.

Что ж, я смотрю безысходно, хотя и влюбленно

в синюю синь сквозь просвет монастырских бойниц?..

Да, нам невесело жить в этом мире упругом

с планом поправок, какой мы, надеюсь, внесем…

Два желтых листика страстно летят друг за другом,

как две лимонницы в мае. Казалось бы – все!

До равнодушной земли им лететь далеко ли?

Это для бабочек, чай, долговечная высь.

Да, те живые. А эти, что, мертвые, что ли?

Нет, непохоже. Настигли друг друга. Слились.

Велик

Поздний апрель. Пашня

полна грачей.

Полный кошель кашля –

зови врачей.

Этот гнилой велик –

как батискаф.

Эта вода с веток –

ну, полный кайф!

Славлю твою юркость!

Велик, на час, на миг

ты мне вернул юность:

ве́лик – вели́к!

Этих забав лишних

я раб, пусть так.

Ну, а любовь ближних

вам, что, пустяк?

Славлю их всех. Право,

один недуг

дарит нам всю правду

их глаз и рук.

Милые, я поправлюсь.

Довольно сед,

я вам еще понравлюсь –

стану, как все.

Будет еще лето,

ливни, моря.

Это все – жизнь. Это

Галка моя.

Я не хочу света –

пускай темно…

Мама, которой нету

со мной давно…

«Серо-буро-малиновый отсвет на дальней скале…»

Серо-буро-малиновый отсвет на дальней скале,

и луна подготовлена к вылету – только мигни.

Эта ночь пробуждает Куинджи в последнем скоте –

жаль, что утром вся жизнь его снова нелепей мазни.

Ветви этого августа для расставанья с листвой

не готовы, чем родину напоминают мою.

И совместный их шум над садовой моей головой

так мне внятен, что я голоса земляков узнаю.

Ты земляк мой, каштан, ты землячка моя, мушмула,

и береза, и дуб, и ветла – вы мои земляки.

Вы давали мне тень и не лезли в мои вы дела,

каплю влаги порой вытирая с усталой щеки…

Эта ночь упоительна в черной своей наготе…

Я вот думаю: как бы продлить этот праздник ночной,

сдвинув пресное варево дня – без приправ, на воде, –

отвратительное, словно водка в полуденный зной…

А на дальней скале – новый отсвет, игра, мельтешня.

Это ранний бес ссорится с поздним архангелом мглы.

Но еще далеко, далеко до грядущего дня.

И благая бессонница в гуле незримой пчелы.

Жара

Три недели не спит

ни люд, ни скот.

Как в кастрюле, кипит

вода болот.

Мы в чистилище словно.

С коры ствола,

как на грешников, злобно

шипит смола.

Этот бешеный зной –

глазунье впрок.

И в ромашке лесной

фырчит желток.

Как внезапное жало,

из кущ возник

торфяного пожара

живой язык.

Телевизор включен

в любом дому.

Там синоптик – лишь он

виной всему:

Он не хочет сказать нам

глаза в глаза –

мол, вот завтра внезапно

придет гроза.

Он барометра раб…

А нам – хана.

Нам не жизни хотя б –

хотя бы сна!

Но не пахнет удачей.

Вокруг стеной

черный воздух стоячий,

полночный зной.

«Еще до цветной революции…»

Еще до цветной революции

на Воробьевых горах

посыпались дождики куцые

и даже порой со льдом.

И пыль опочившего августа

стала – промокший прах.

Лето, на выход, пожалуйста –

кончено, Армагеддон!

Еще один апокалипсис.

А сколько же их в году…

А мы опять не покаялись

в богатых грехах страны.

А уж о своих, о дурацких-то

нам помнить невмоготу.

Доныне-то не жил разве ты

без Бога и Сатаны?

Но что за терминология?

Куда меня занесло?

Спускайся, тропа пологая,

в урочище сентября.

Мое ремесло, до тошности

любимое ремесло,

не дай мне сказать ни пошлости,

о Родине говоря.

Лужа

Все снега февраля в этой мартовской сгинули луже.

Может, Ладога глубже немного, но все-таки уже.

Что за лужа! За ней чуть видна там, на месте сугроба,

цепь огней: казино? пиццерия? – ну, словом, Европа.

Петербург, Нижний Новгород, Миргород – так ли уж важно?

Океанская рябь дышит