быстро расстегивать пуговицы на его рубашке. Под сердцем алела еще одна ровная линия, которая без конца наполнялась кровью. Я запоздало поняла, что колено, которым я все это время опирались на пол, полностью мокрое – я стояла в луже крови.

Глаза Аскольда начали закрываться.

– Нет, не спи!

Пришлось резко втолкнуть в него холод, чтобы привести в чувство. Я приложила руку к порезу на груди, но вдруг поняла, что кровь из ран, которые я только что заморозила, не остановилась. Она продолжала течь. Да черт бы все это побрал!

Аскольд поймал мою руку.

– Это стигматы, – выдохнул он.

Мне захотелось его встряхнуть. А заодно и себя.

– Какие стигматы, ты же не Иисус! Дай я еще раз попробую.

Я снова взялась за его запястья, но тут прямо на моих глазах над порезом на бледной безволосой груди возник еще один, более глубокий. Края раны разошлись, словно кто-то воткнул в тело невидимый клинок. Кровь заструилась с новой силой.

Блин. Блин, блин, блин!

– Вера, – прошептал Аскольд.

Долгую секунду мы смотрели друг на друга. Нет, он же сказал, что еще есть время. А я сегодня не мерила его пульс. Я вообще не обращала внимания на его сердцебиение! Стоило мне об этом подумать, как я отчетливо услышала знакомый нервный стук. Так билось сердце у той девушки, что родила мертвого ребенка. И у старичков, которые, кряхтя, просили забрать их.

– Ты же говорил, что знаешь дату… В интервью ты сказал, что знаешь. Аскольд! Это не может быть сегодня.

Тонкие веки снова начали закрываться.

– Ваня, ты вызвал скорую?!

– Едут.

Слишком быстро. Слишком много крови. Слишком…

– Матвей. – Я поднялась с колен. Наклонилась к его уху, опираясь на хлипкую спинку дивана. – Что мне делать? Сейчас?

И щекой почувствовала, как он кивнул.

Моя ладонь несмело легла поверх пореза на впалой груди – сердце под моими пальцами затрепетало. Черные глаза снова распахнулись.

Господи, что я делаю… Ведь этого уже будет не отмотать. Но если он сейчас умрет у меня на руках, душа его отправится в ад.

По крайней мере, он в это верил.

– Не бойся, – прошептала я, надеясь, что у самой в глазах не видно испуга. – Там очень красиво. И я всегда буду рядом.

Аскольд силился что-то сказать, но с губ сорвался только хрип. Я обхватила его за плечи, сильнее прижимая ладонь к разгоряченной груди. Вместо промокшего тонкого шифона тело охватил плотный бархат.

– Спи, Матвей, – прошептала я, и последний судорожный выдох сотряс его тело. Рука ищуще дернулась, и я крепко обхватила скользкие от крови пальцы. – Спи. Ничего не бойся. Я буду рядом.

* * *

Снег повсюду. Мохнатыми звездами падает с неба, гладким облаком окутывает верхушки деревьев, оседает под ногами шелковым ковром. Белое слепит глаза, обволакивает руки, застилает взгляд – но я все равно вижу того, кто подо льдом. Опускаюсь на колени, провожу ладонью по блестящей поверхности, стирая снежинки. Закрытые глаза, худое лицо с острыми скулами, бескровные губы, которые даже в посмертии будто чуть усмехаются. Черные волосы невесомо парят в воде.

– Вера! – голос разносится под прозрачным куполом неба.

Я подставляю лицо снежинкам. Развожу в стороны руки, ловлю их растопыренными пальцами. Как давно здесь не шел снег…

– Вера, ты меня слышишь?

Вот бы не возвращаться. Остаться здесь, с теми, кто спит вечным сном. Живые – странные и непредсказуемые. А мертвые всегда меня ждут. Я нужна им.

– Вера, – настойчиво зовет голос.

На самом деле он тоже хочет сюда. Хочет в Озеро. Хочет стать одним из них.

– Я слышу тебя, – наконец говорю я, глядя в пушистую бело-молочную пургу.

– Возвращайся.

Чтобы увидеть протянутую руку, приходится сосредоточиться. Несколько раз моргнуть, вдохнуть и выдохнуть. Расслабиться, ощутить себя между двух миров. Между двух частей своей личности. Та, что осталась в реальности, еще способна что-то чувствовать.

– Вера…

Протянутая ко мне раскрытая ладонь неподвижна. На ней ломаные линии и три маленьких шрама – порезался давным-давно, еще в детстве.

– Я тебя жду, – голос звучит мягко, как будто он тоже знает, что я не хочу туда.

В конце концов я хватаюсь за его руку, и реальность привычно схлопывается за спиной.

* * *

Обои на стенах были то ли бежевые, то ли белые. Отвратительно блестящие, будто их облили маслом. В центре комнаты стояла широкая кровать без одеяла. На ней, уперев локти в колени, сидел Антон. Он был в той же водолазке и пиджаке, что и во время церемонии. Я медленно оглядела себя: на мне жесткими комьями застыл шифоновый костюм. Из синего он стал буро-коричневым – я вся была в крови.

Аскольд был мертв.

Кажется, меня затрясло. Или вырвало – хотя я вроде бы сегодня ничего не ела. Ощущение было такое, будто внутренности вывернуло, вынесло на ледяной воздух. Слез не было. Только картинка перед глазами: белое лицо подо льдом, черная бородка, закрытые глаза.

– Ты в безопасности.

Я с трудом разлепила веки. Антон склонился надо мной и несколько долгих мгновений пристально разглядывал – видимо, пытался понять, полностью ли я вернулась. А я пыталась понять, что мне делать дальше.

Надо организовать похороны. Выехать из квартиры. Понять, что произошло.

Кто-то кромсал тело Аскольда прямо у меня на глазах. А я ничего не могла сделать – только убить его.

Антон молча встал, вытащил из мини-холодильника пластиковую бутылку и протянул мне.

– Выпей.

Сделав глоток, я прижала бутылку ко лбу.

– Где мы?

– В отеле. В ванной есть банный халат. Если хочешь, переоденься.

Я кинула взгляд за окно – сумерки стягивались к центру бледно-голубого месяца. От хлипких стекол веяло по-зимнему морозным воздухом. Значит, я провела у Озера весь день.

– Запомни, – сказал Антон, – мы уехали сразу после росписи. Все время были здесь. Вдвоем.

Я спустила бутылку к шее.

– Ты понимаешь? Мы уехали. Аскольда ты не видела. Он умер в результате самоубийства. Вскрыл себе вены. Нож с его отпечатками уже нашли. Ваня видел, как мы уходили. Сотрудник отеля должен увидеть, как мы выходим. Вдвоем.

Я легла на спину, прямо на пол. Уродливая люстра с плафонами-цветочками висела над лицом. Вот будет забавно, если она упадет.

– У него раны по всему телу, – глухо возразила я. – Какие вены? Какой нож? Никто в это не поверит.

– Насколько я знаю, это уже записано в протоколе, – без выражения заметил Антон.

Я ощупала грудь кончиками пальцев. Боль потихоньку отпускала. Все-таки в существовании с половиной души есть свои плюсы. Лучше было бы только совсем без нее.

Я прикрыла глаза, чтобы не смотреть на люстру.