Земский Собор и ратует за выборы царя, кто встал на защиту земли Русской! Я принимаю твой вызов. — Вздохнул и добавил с грустной нотой, выражая свое настоящее, неподдельное состояние. — Мне жаль тебя, Кшиштоф.

— А! — Взревел он. Моя жалость была ему ни к чему, она взбесила его.

Атаковал шляхтич резко, хлестко, вкладывая всю силу в свой удар. Он понимал, что не сможет долго биться, все же какой-то опыт у него имелся. Свое тело, свое состояние он оценивал более-менее трезво и поставил на яростный всплеск мощных ударов и выпадов. Вложил все что осталось у него в несколько мгновений.

Клинки сшиблись, выбили искры. Я ушел влево, крутанул саблю, свел инерцию его мощного удара к минимуму. Рука не дрогнула.

Сделал финт, вывел саблю резко и быстро на удар.

Глаза его расширились от изумления. Но сделать шляхтич уже ничего не мог. Клинок рассек. От живота до шеи его кафтан пересекла полоса, постепенно начавшая заполняться алым. Кровь хлынула из разреза. Он пошатнулся, попытался отпрянуть, но силы уже покидали его. Неловко махнул рукой, вроде бы пытаясь вновь атаковать.

Я сбил удар, поразил в кисть, отсек несколько пальцев. Оружие качнулось, выпало. Лицо его рассекла гримаса боли. Шляхтич не сдержался, заорал от боли:

— Мама!

Да… Перед смертью все мы так похожи, всем нам больно и кровь у нас у всех одного цвета. Рука его инстинктивно дернулась. Он сдавил ее второй, свободной. Уже не пытался подхватить оружие. Уставился на меня.

— Как?.. — Простонал, падая на колени.

Я ничего не ответил. С холодным сердцем рубанул. Третий удар в горло завершил его мучения. Безжизненное тело, истекая кровью, рухнуло на землю. Так закончилась история славного шляхтича, решившего, что здесь в русской земле он сыщет славу грабя и убивая.

— Прости, Богдан. — Хмыкнул я, вытирая свой клинок тряпицей. — Испачкал твою саблю.

— Господарь… — Недоуменно воззрился на меня казак. — Да это…

Он неспешно подошел, поднял оружие.

— Надо бы нам для таких дел отдельно саблю завести. Как это… Турнирную. — Прогудел Пантелей. — Все же сабля, она… Дело индивидуальное. Твое слово, закон для нас. Но… оружие-то под себя каждый выбирает.

— Толково. — Кивнул я.

— Господарь. — Проворчал казак, осматривая клинок и рукоять, куда пришелся мой удар. — Пантелей дело, конечно говорит, но может… Может поменьше дуэлей? Это же риск. Как мы без тебя — то. Ты… — И тут он выдал мысль, от которой я несколько ошалел. — Ты все для нас. Для нас всех и для русских, и для казаков. Ты, ты прости, но ты наш царь. Уже царь. Что не говори. Собор там или нет… — Продолжал ворчать он, а я крепко задумался над его словами.

Посмотрел на него, а он взгляд отвел.

Сам вздохнул.

— Понимаю. — Протянул медленно. — Но иначе никак. Вешать его не по чину. Воинов вешать — дело дурное.

— Так я бы его мог или вон… — Ворчал казак, вертя оружие. Посмотрел на него, тоже протирать от чужой крови стал. — Что Пантелей, что Абдулла. Он же весь избитый был. Мы бы справились.

Я помолчал, стоя над павшим шляхтичем, хмыкнул.

— Может и так. — Вздохнул, махнул рукой. — По коням и в авангард. И так много времени потратили.

Через минуту мы уже торопились вперед, к сотне Якова, которая неизменно двигалась на самом острие наших колонн. Ждала меня, чтобы окружить, прикрыть, уберечь от всяческих нападок, от любого врага.

Над словами Богдана, пока ехал, задумался крепко.

А ведь получалось и правда — я для них все. Не будь меня, как все пойдет? Куда Смута вывезет? Завершится ли? Или новый виток начнется. Эпопея дележа власти, земли, чинов? Нужно всему этому конец положить. Как-то нужно будет, как Смуту всю я пресеку, построить такой уклад, чтобы четко все было. Чтобы работало все само.

Добрались до передовых линий и двинулись дальше на запад. Дорога петляла, солнце уже вышло, считай, в зенит. Еще пол дня и лагерем становиться. А потом еще три дня и… И с самим королем Жигмонтом, глядишь, повидаюсь.

Вечер того же дня. Лагерь королевских войск под Смоленском. Шатер Сигизмунда.

Великий канцлер литовский Лев Иванович Сапега испытывал целый ряд негативных эмоций. Ему было жарко, до безумия душно, тяжело, тошнило. Весь этот военный совет слишком затянулся. После тяжелого, знойного дня сидеть в шатре и… Да, дьявол, они говорили ни о чем. Все понимали, что что-то происходит, все говорили очень важные и бравурные вещи, но толком никто ничего не предлагал.

А самое главное, и от этого шляхтичу становилось еще более гадко, он понимал, все эти слова бесполезны. Бесполезны, потому что после этого совета Сигизмунд будет говорить с рыцарями, со своими личными, славными ангелами господними, которых прислал ему Папа.

Нет, Сапега со всем уважением относился к Папе. Все же он на данный момент был католиком.

Хотя…

Хотя ничто не помешало бы ему сменить веру для своей выгоды. Так он уже делал, когда из православного перекрестился в кальвиниста, потому что это сулило ему большие выгоды, а затем. Зачем стал католиком, опять же ради некоторых преференций. Вера дело такое — бог един, а как с ним велят общаться монахи, священники и прочие проповедники, это сугубо их дело. А раз разницы нет, то нужно быть ближе к тому, кто больше дает.

Но!

Чертовы рыцари совершенно допекли его. Они постоянно вились возле короля. Сапега и так не очень-то жаловал этого шведа. Считал, что дела Речи Посполитой и тем более Великого Княжества Литовского должны решать они сами. Но с каждым месяцем давление со стороны этих иезуитов росло.

Вот и сейчас король Сигизмунд, восседая во главе стола на троне, не импровизированном, а привезенном специально под Смоленск, чтобы возвысить его фигуру над своими собратьями рыцарями, выслушивал их всех. Сапега мог поклясться, что Ваза тоже напряжен и зол. Но, как и все они, опытные политики, не показывает это.

Доклад закончил один из вестовых.

В целом ничего нового. Как войско Жолкевского пересекло Москву-реку никаких толковых сообщений от него не было. А прошло уже слишком много времени. Последний гонец принес весть о том, что войско московитов идет на Смоленск и Жолкевский вступит с ними в бой в районе