приказывал в вагоне не брать от чужих никаких угощений. Мой спутник стал меня уговаривать, чтобы я выбрала любое из яблок, и что он его разрежет дольками и указанную мною дольку яблока съест, доказывая, что они никакого вреда не принесут. Но я так и не взяла. Он стал меня расспрашивать, куда я еду, в каком классе, о брате и вообще о моей жизни.

И вот, что удивительно, я к нему почувствовала какую-то теплоту в его словах и обращении и, отложив учебник, стала рассказывать о своей жизни и учебе. И, как никогда, рассказывала откровенно, ничего не скрывая. Да видно, от судьбы не уйдешь!

Пётр Афанасьевич Устименко в юности. Архив семьи

Подъезжая к станции быв. Лиски, мой спутник сказал, что можно будет выйти и на вокзале выпить стакан чая. Вот и Лиски. Мы с ним выходим, чтобы попить чаю. И я его вижу во весь его небольшой рост, это мне не особенно понравилось, это раз, второе, он выглядел таким солдатиком, что мне при выходе из вагона и входя в вокзал, где ехали, возвращаясь с зимних каникул, гимназистки и гимназисты в Острогожск. Всех мы друг друга знали и при встрече стали громко спрашивать, как нам отдыхалось. И вдруг они меня бы увидели с маленьким солдатиком. Я старалась держаться от него в стороне. А он быстро побежал к буфету и взял 2 стакана чая. Мне как-то уже и пить не хотелось, скорее бы уйти в вагон. Едем и всё беседуем, и я всё чувствую, что какой он внимательный чуткий человек, как-то я его сравнила со своим братом, что он тоже так заботливо ко мне относился. И вот мой спутник, выслушав мою не особо веселую речь, говорит: «Да, я Вашу жизнь очень и очень понимаю, вижу, что вы с жизнью больно столкнулись, пережито много. Да вот, я в этом году кончаю училище, и как бы мне хотелось, чтобы мне встретить девушку и взять в жены, знавшую всю тяжесть жизни, не белоручку». Я ему ответила, что, как говорится, «дай бог, чтобы вам встретилась такая девушка». Вот мы подъехали к станции Острогожск в 12 ч. ночи. Поезд стоял минут 10. Он помог сойти мне с поезда, и взял мою корзиночку, проводил до высланной за мной лошади[61] хозяевами из полка. Когда мы шли, он попросил разрешения мне писать письма. Я ему сказала, что мне нельзя писать, так как на гимназию, что просто невозможно, а на полк тоже. Что, мол, подумают обо мне, что я веду переписку с каким-то неизвестным человеком. Видно, при разговоре я как-то проговорила свою фамилию, ну а какого я была класса, я ему говорила.

Только прошло дней 5, как меня вызывает начальница гимназии Ю. От. Эльснер – немка, но добрейшая была старушка. Когда получали на гимназию почту, то приставленная к этому делу техническая, тогда называлась нянечка, – получала почту и всё приносила начальнице. Начальница делала выписку учениц, на чье имя письма или посылка, и сама вручала. Вот, когда я пришла, она мне тоже вручает письмо и при этом говорит, что братец что-то тебе сообщает из Воронежа, а письмо то было из Чугуева. Позже я договорилась с нянечкой, дав ей за это 10 коп., чтобы она мои письма, если будут, не отдавала начальнице, а мне.

И так началась переписка с моим знакомым по вагону Чугуевским. Нужно сказать, что когда я уезжала из Воронежа, меня на вокзал провожали мой брат Гриша с невесткой Еленой Васильевной и мой знакомый А. Чугуевского тоже провожала какая-то его знакомая учительница, с которой он только что познакомился в Воронеже, куда он приезжал тоже на зимние каникулы к старшей сестре. Сестра его в Воронеже жила далеко от центра в так называемой Чижовке. И вот учительница, познакомившись, стала его приглашать к себе в гости, и так как она была уже материально обеспеченная, уже она получала жалование 25 руб., то она со своим кавалером посещала театр, каток и др. увеселительные места, водив за свой счет и кавалера. Ведь он получал в училище копейки. От родителей ему никогда никакой помощи не было, ездил в отпуск в Воронеж туда и обратно по литеру[62]. Когда мы разговаривали в вагоне, то ни я, ни он друг другу даже намеком не сказали, как и с кем мы проводили время зимних каникул в Воронеже. Только он мне сказал, что первый раз он приезжал к сестре Варе в Воронеж, что она старшая сестра, что у нее много детей, и что муж её работает на механическом заводе Сталь, и что она очень добрая. Хорошо его принимала и вот на дорогу ему дала моченых антоновки яблок, и он меня ими собирался угощать.

Когда я приехала в Острогожск и приехала в квартиру полковника, то в это время приехала раньше меня за день из-под Азова из поселка Мангуш моя подружка Паша Гречанка. Эту девочку я упросила своих хозяев взять, как тогда многие приезжие гимназистки жили на квартирах, назывались нахлебницами. Они платили за квартиру и стол со всеми услугами в размере от 10 р. до 12 р. в месяц.

По приезде мы с ней улеглись на одной кровати, да вообще мы с ней спали на одной кровати, и стали делиться своими девичьими переживаниями. Она дома в селе, а я в городе Воронеже. Ну, конечно, я ей рассказала о моей встрече с чугуевским юнкером. Высказалась, что по его взглядам, по его обращению он мне понравился, только одна была беда, что он маленького роста. На что, как сейчас, Паша мне ответила, что, мол, «мал золотник да дорог, велика фигура да дура».

И вот у нас завязалась переписка. Не знаю, откуда у моего Пети только брались целые сочинения, писанные на 3х-4х листах ученических тетрадей[63]. Попросил он в одном из писем мою фотокарточку, до этого он как-то прислал свою, снятый с товарищем. Ну я после долгих колебаний послала карточку. А нужно сказать, что та учительница, с которой он познакомился в Воронеже, ему подарила карточку, вообще она имела виды на его, как на будущего жениха и мужа. Он, как позже мне рассказывал, написал ей одно письмо, на село, где она работала. А когда завязалась у нас переписка, да ещё когда я послала ему свою фотокарточку, он ей не стал писать. Он показал наши фото своим товарищам по училищу, и всем как-то понравилась я. Да оно же и понятно, ведь учительница была по возрасту старше меня лет на 8—9, как Петя говорил, курносая, а я то была ещё 17лет девчонка и с длинным носом, да, как он уже позже сказал, что с прекрасными губками. Да, была молодая, была, как говорится, несмотря на нужду и тягость моей молодой жизни, была, как кровь с молоком, а теперь, боже мой, страшно глянуть случайно на свою рожицу в зеркало, что-то непонятное старое, морщинистое, ну одним словом, как родоначальница рода человеческого – обезьяна.

Переписка была ожесточенная, я мало писала, так как не было и времени, да и что у меня было нового писать. Но вот я стала извлекать из этой переписки помощь мне по учебе. А дело вот в чем. Нам по русскому языку давали через неделю всякие темы на дом, чтобы писали мы сочинения. Я русский язык и географию и историю очень любила. Писала я и переложения[64] в младших классах хорошо, и сочинения, но на это нужно было время, чтобы и прочитать соответствующую литературу, и вообще, иметь более свободное время, чтобы порядочно написать домашнее сочинение. Я как-то в письме в Чугуев написала, что вот как мне трудно с этими домашними сочинениями, а за них ставили оценку, и не хотелось бы получить тройку. И вот, мне было предложено посылать темы сочинения в Чугуев, а там уже будет всё