яблоню. Небо на западе догорало малиновым золотом. Вернувшись в избу, я затворила заслонку печи, оставив лишь маленькую щель для тяги. Теперь тепло было ровным, мягким, не жарило, а обволакивало.

Пришло время готовиться ко сну. Мы умылись той же теплой водой из рукомойника. Я расчесала Ярику волосы костяным гребнем, найденным на полке. Потом он, уже в одной длинной, чистой рубахе, забрался в наше сенное гнездо и устроился у стены.

Я погасила лучину. В избе стало темно, но не черно. Через чистое слюдяное окошко лился лунный свет, серебря пол и край нашей постели. И главное - из щели в печи струился ровный, багровый отблеск живых углей. Он дрожал на потолке, на стенах, был нашим ночным солнцем.

Я легла рядом, натянула на нас тяжелое одеяло. Ярик сразу прижался ко мне, закинув руку мне на грудь.

- Мам? - А? - А волчок не придет? Я обняла его, прижала к себе. - Нет. Наш дом теперь крепкий, печь тёплая, дверь на запоре. Волчок боится такого дома. Он только в песнях живет, чтобы деток быстрее усыпить. - А… а завтра? - Завтра, - сказала я, глядя на танец огненных бликов на потолке, - мы позавтракаем. Потом найдем в сарае лопату. Потом выйдем в огород и скажем земле: «Здравствуй! Мы тут жить будем». А она нам в ответ… она нам что-нибудь хорошее покажет. Обязательно. - Ладно, - прошептал он уже почти спящим голосом. - Спокойной ночи, дом. - Спокойной ночи, - ответила я дому, печи и ему.

И скоро его дыхание стало ровным и глубоким. Я лежала, слушая этот звук, и слушая гул печи, и смотря, как лунный свет и свет угольев медленно танцуют друг с другом в темноте. Страх отступил, растворился в этом тепле, в этой сытости, в этом доверчивом дыхании у моего бока.

Глава 9

Солнечный зайчик, пробившийся через чистое слюдяное окошко, танцевал у меня на веке. Я зажмурилась, пытаясь продлить мгновение полусна, но он был настойчив, как назойливый котёнок. А рядом уже шевелился и сопел другой источник радости - Ярик.

- Мам, - прошептал он, не открывая глаз. - У меня на животе солнце сидит. Тёплое.

Я повернулась к нему, приподнявшись на локте. Луч действительно лег ровным золотым прямоугольником на его худенький живот.

- Это оно проверяет, не пусто ли там, - сказала я, улыбаясь. - Смотрит, пора ли завтракать загружать.

Ярик открыл один глаз.

- А что у нас на завтрак? Тоже солнце? - Солнце - на десерт. Думаю, сегодня будет овсяная похлёбка. И лепёшки.

- Знаешь, а мне ночью печь пела.

- Да? А что она пела? - М-м-м… Такую басовитую песню. - Он нахмурился, пытаясь вспомнить. - «У-у-у, спите, хозяева, я за вас погрею-у-у».

Я рассмеялась, вставая и натягивая шаль на плечи. Воздух в доме был прохладным, - печь, хоть и не топилась с вечера, всё ещё держала остаточное тепло. Я сунула руку в чугунок с водой, оставленный у печки. Почти тёплая.

- Ну, раз печь так старалась, надо её поблагодарить, - сказала я. - Разбудим её хорошенько, вскипятим воду для похлебки.

Растопить печь, которая ещё не остыла, - одно удовольствие. Сухие щепки, найденные в коробке у печурки, вспыхнули сразу, с веселым, почти праздничным треском. Я поставила на огонь чугунок с водой из ведра и принялась за осмотр наших скромных припасов. Мука ржаная - есть. Соль - есть. В небольшом, бережно завязанном тряпичном мешочке я вчера обнаружила овёс. Не много, горсточки три. И - о чудо - в жестяной баночке на полке засох комочек старого, потемневшего мёда и прилипла к стенкам щепотка душистого тмина. Сокровище.

- Царский пир, - объявила я Ярику, который уже деловито подбрасывал в огонь мелкие щепочки. - Овсяная похлёбка на воде, но с тмином. И лепёшки ржаные. Может, даже чуть сладкие.

Пока вода грелась, я занялась тестом. Мука, щепотка соли, тёплая вода. Замешала круто, чувствуя, как масса под пальцами становится упругой и послушной. Я разделила тесто на несколько комков, раскатала их в ладонях в небрежные лепёшечки и, пока Ярик следил за огнём, стала пришлёпывать их прямо к горячей стенке печи внутри чела. Шипение, парок, мгновенный запах горячего хлеба - первый, самый главный запах утра.

Потом взялась за похлёбку. Овёс я всыпала в кипящую воду, добавила щепотку растёртого в пальцах тмина. Аромат пополз по избе - древесный, согревающий, невероятно уютный.

Когда лепёшки покрылись румяными пятнышками, а овсяная похлёбка загустела до состояния нежной