слишком многие из них стояли с пустыми, с чёрными глазницами окон. В некоторых домах зияли дыры в кровле. Огороды, обнесенные покосившимися плетнями, буйно заросли лебедой и крапивой, которая под весенним солнцем казалась особо наглой. На улице не было видно ни людей, ни скотины. Только одна худая собака рыжего окраса сидела на крыльце крайней избы и, не лая, провожала нас глазами.

Но в этом всем самым страшным была не разруха, а тишина. Она не была похожа на лесную. В лесу свои звуки, наполненные жизнью. Эта тишина была давящей, от неё закладывало уши. Даже наши телеги, обычно громко скрипящие, теперь, казалось, двигались бесшумно. Люди в обозе молчали, словно отдавали дань памяти людям, так скоропостижно покинувшим этот мир.

Ярик притих, его пальцы впились мне в руку.

- Мама, тут никто не живет? - прошептал он. - Живут, солнышко. Просто… они очень устали. Им сейчас тихо надо.

Гриша, не оборачиваясь, бросил через плечо:

- Центр деревни - там колодец и дом побольше, с коньком на крыше. Там Лука. Сейчас разгружусь у амбаров и сведу.

Сердце заколотилось где-то в горле. Момент истины. Я механически поправила на Ярике потертую шапку, стряхнула с юбки крошки хлеба - бессмысленные жесты, за которыми пряталась паника. Что я могу ему предложить? Только себя. Только свои две руки и волю. Больше ничего.

Староста Лука вышел на крыльцо не сразу. Сперва из-за ставни, приоткрытой на щелочку, на нас уставился чей-то глаз. Потом скрипнула дверь, и на порог вышел невысокий, худой, как щепка, старик в посконных портках и темной рубахе навыпуск. На его лице пролегла сеть глубоких морщин. Белые от седины волосы были собраны в низкий хвост. Но его глаза… глаза были светлыми, пронзительно-синими.

Он сошел со ступеней медленно и остановился в двух шагах, скрестив на груди руки. Взгляд его скользнул по мне, по Ярику, и снова вернулся ко мне.

- Здравствуй Григорий. Привез кого? - Здравствуй, Лука. Это Зоя с сыном. Они ищут место для жизни.. Рукастая. В кабаке у Гнуса работала, в обозе поварила. Она не дармоедка, многое умеет - отчеканил Гриша, стоя позади меня.

Лука молчал. Его взгляд был физически ощутим - он будто ощупывал нас, взвешивал, пытался учуять ложь или слабость.

- Места тут много, - наконец сказал он. Голос был сухой, как треск сухого хвороста. - Жилого - мало. И людям своим не хватает. Почему я должен пустить чужую? С ребёнком на руках. Лишний рот.

Я сделала шаг вперед, заслонив Ярика собой, чтобы старик видел меня, а не испуганного ребенка.

- Я не прошу просто дать. Я прошу позволить заработать, - сказала я четко, глядя прямо в его синие глаза. - Дом, который никому не нужен. - Дайте мне его. Хотя бы на время. Я приведу его в порядок. Огород вспашу и засею. Буду работать - и на себя, и на деревню. Если не справлюсь, так уйдем сами. Не нужно будет нас прогонять. Нам нужно просто выжить.

Лука не моргнул.

- Какую работу? Кто ты? Швея? Ткачиха? Знаешь ли скотину? - Я… многое умею. Шить немного. Вяжу хорошо, была бы шерсть, но прясть не обучена. - ответила я, чувствуя, как внутри все сжимается. Я не могла произнести слово «гончар». Это было из той, другой жизни, несбыточное. Я научусь тому, чего не знаю. Быстро.

Он снова поводил взглядом по моему лицу, задержался на руках, уже не таких худых, как три недели назад.

- Хорошо… - произнес он. - Порядка тут не было с прошлого лета. А ты одна, с дитём, против запустения. Ты знаешь, что такое мор? - Знаю. Мне рассказали. - Рассказать - одно. Видеть - другое. По весне земля может кости показать. Да и дух… дух нездоровый еще стоит. Дети чуют. Твоего не жалко?

Я почувствовала, как сзади Ярик еще крепче вцепился в мою юбку. Но я не отвела взгляда.

- Мне его жалко больше всего на свете. Поэтому я и хочу дать ему дом, настоящий. С землей под ногами и крышей над головой. И пусть он будет здесь, среди… среди памяти. Живая память лучше мертвого забвения.

Наступила неловкая пауза. Гриша замер, не дыша. Лука смотрел куда-то мимо меня, на пустую, заросшую улицу. Он застыл, словно превратившись в статую. Его взгляд смотрел в одну точку где-то позади меня.

- Есть один дом на отшибе, - наконец сказал он. - На самом краю, у