Я вытерла ноги, надела башмаки и пошла обратно к нашей телеге. В груди было светло и просторно, как в этом весеннем лесу. Впереди был вечер, новая стоянка, новый ужин, который нужно будет приготовить. Была трудная дорога и неизвестное Заречье. Но сейчас, в этот миг, пахло весной, сытной едой и свободой.

Глава 6

К вечеру мы достигли запланированной поляны у слияния двух ручьев - места, хорошо известного обозникам. Пока мужчины распрягали лошадей, ставили походные заслоны из телег и разводили костры, я с Яриком отправилась на «вечернюю добычу».

- Теперь ищем не только зелень, - сказала я ему по дороге к воде. - Смотри под ноги. Вот этот мох, светло-зеленый, пушистый, называется ягель. Его можно заваривать от кашля. А вот кора с этой упавшей ольхи - видишь, внутри розоватая? Если ее поварить, получится краска. Она покрасит и ткань, и дерево. Нам теперь все в хозяйстве пригодится.

Ярик внимательно слушал, его взгляд стал цепким, изучающим. Он очень быстро учился. Это был мой самый ценный дар ему здесь и сейчас.

Ужин предстояло готовить на всех, и Соня, к моему удивлению, просто молча указала на самый большой котел и припасы: мешочек с ячневой крупой, лук, остатки вяленой рыбы и сало.

Картошка! Это было сокровище.

Пока он занимался этим, я занялась крупой. Ячневую крупу я не стала просто засыпать в воду. Для начала я растопила в котле небольшой кусочек сала, обжарила на нем до прозрачности нарезанный кубиками лук, а потом всыпала саму крупу и, помешивая, томила ее пару минут, пока каждая крупинка не пропиталась жиром и луковым ароматом. Запах был простой, но такой домашний, что у многих защекотало в носу. Потом залила все водой, добавила соли и нарезанную кусками рыбу.

- А теперь главный секрет, - сказала я Ярику, который уже разложил передо мной плоские, нагретые у костра камни и промытые листья лопуха. - Картошку мы запечем по-походному.

Я разрезала каждую картофелину пополам, густо посолила срез, приложила его к раскаленному камню, где он зашипел, а сверху накрыла листом лопуха, создавая маленькую пароварку. Таких «печек» мы сделали штук двадцать. Пар от листьев смешался с дымом костра, и запах стал волшебным - дымным, земляным, с обещанием хрустящей корочки.

Гриша, проверявший упряжь, проходя мимо, остановился и постоял минутку, наблюдая за этим процессом. Он ничего не сказал, но его взгляд на нагретые камни и листья был красноречив: «Хитро».

Когда каша была готова, а картошка пропечена - с хрустящей, соленой корочкой снизу и нежной, тающей внутри, то сразу началась раздача. Молчаливый обозник по имени Степан, здоровенный детина, взяв свою порцию, вдруг произнес, обращаясь ко всем:

Это короткое «спасибо» прозвучало искреннее любой длинной речи. И другие закивали. Ели не торопясь, смакуя, облизывая пальцы. Даже суровый Гриша, отойдя в сторонку, доел все до крошки, а потом аккуратно обглодал картофельную кожуру.

После ужина, в сумерках, когда небо на западе полыхало персиковым и лиловым, люди не сразу разошлись спать. Кто-то чинил обувь, кто-то тихо переговаривался. Я сидела, обняв Ярика, и смотрела на огонь. И тогда из темноты, от телег, послышался тихий, немолодой голос. Кто-то начал напевать. Негромко, вполголоса, старую, как мир, песню о дальнем пути.

«Ой, да не вечер, да не вечер…

Песня была простая, бесконечно грустная и бесконечно утешительная. И к ней, как ручейки к реке, стали подключаться другие голоса. Мужские, хриплые, нестройные. Они пели не для зрителей, а для себя. Для этой ночи, для усталости в костях, для дороги, что позади, и для неведомой, что впереди.

Ярик притих, слушая. Я чувствовала, как его дыхание выравнивается, как он погружается в этот коллективный, почти мистический покой. И сама я не удержалась. Когда пришел знакомый запев, мой голос тихо вплелся в общий строй. Я не знала всех слов, но подхватывала мотив.

Песня стихла так же естественно, как и началась. Люди стали расходиться. Гриша, проходя мимо, бросил мне и Ярику свернутый в трубку овчинный полушубок.