больших лоскутов. Ведро воды из ручья уже стояло у печи, согреваясь. И наша уборка началась не с пола, а с глаз дома - с окон.

Маленькие слюдяные окошки были покрыты таким слоем пыли и паутины, что за ними был лишь тусклый, желтоватый свет. Я встала на лавку, смочила тряпицу и провела по слюде. Первый же взмах открыл полоску ослепительного, весеннего света. Ярик, стоя внизу, ахнул.

- Светлее стало! - Так и есть! - рассмеялась я. - Давай вместе. Ты отдирай паутину по краям, а я буду мыть сердцевину.

Мы работали, и я запела первую, самую простую песенку-потешку, растягивая слова в такт движению руки:

«Совушка-сова,

Большая голова! На пне сидела, В стороны глядела…»

Ярик, увлеченный процессом, скоро подхватил мелодию, бормоча «большая голова» и старательно ковыряя ногтем засохшую грязь в оконной раме. Когда последняя грань слюды была протерта, в избу хлынул поток чистого, почти осязаемого света. В нём заплясали пылинки, которых мы раньше не видели, и они были уже не врагами, а соучастниками праздника. Всё в комнате - и грубая посуда на полке, и узлы на бревнах стен - вдруг обрело ясные, мягкие очертания.

- Теперь он на нас смотрит, - сказал Ярик, глядя в окно на просыпающийся лес. - А мы - на него.

Следующими пошли лавки. Мы сдвинули их на середину комнаты. Древесина под слоем серого налета оказалась светлой, медового оттенка.

- Видишь, Ярик, у каждой вещи есть своё настоящее лицо, - говорила я, пока мы терли лавки песком с водой. - Наша задача - не переделать, а помочь ему проявиться. Вот так, круговыми движениями.

Вода мягко снимала серый налет пыли. Постепенно проступал тонкий, как паутинка, рисунок дерева, проявлялись царапины и сколы - вся история этой лавок. Мы пели, и песня поменялась, подстроившись под ритм:

«Ладушки-ладушки!

Где были? - У бабушки! Что ели? - Кашку! Что пили? - Бражку!»

Под эту незатейливую мелодию работа спорилась. Потом взялись за стол. Он был массивным, дубовым, и на его столешнице, когда мы сняли налет пыли, открылось настоящее чудо: рядом с глубокой зарубкой от топора кто-то когда-то вырезал ножом кораблик с парусом и несколько кривых букв, возможно, инициалы. Мы с Яриком сидели на полу и разглядывали эту летопись, трогали её пальцами.

- Здесь, наверное, учились писать, - предположил Ярик. - И мечтали о дальних морях, сидя в самой глухой деревне, - кивнула я. - Вот видишь, дом - он живой. Он всё помнит.

И наконец, когда всё было сдвинуто, а грязь с мебели собрана в кучку, мы взялись за пол. Это был завершающий, почти медитативный этап. Мы налили в лохань свежей воды, расстелили тряпки и, стоя на коленях друг напротив друга, стали двигаться от печи к порогу, смывая серую пыль и открывая темно-золотистую, полированную временем древесину.

Песня для пола была особенной, тихой и убаюкивающей, под мерный шлепок мокрой тряпки:

«Баю-баюшки-баю,

Не ложися на краю… Придёт серенький волчок И укусит за бочок…»

Ярик уже не пел, а лишь мурлыкал мелодию, погружённый в ритм. Мы двигались синхронно, и под нашими руками рождалась чистота. Пол, отмытый последним, стал тем фундаментом, на котором теперь стояла вся наша новая, вымытая и просветлённая жизнь. Когда мы закончили, сели на ещё влажные, прохладные доски у порога и оглядели свою работу.

Дом преобразился. Теперь он словно светился изнутри. Свет из окна, больше ничем не сдержанный, лежал на полу ярким квадратом, играл на вымытых стенах лавок, ласкал старый стол с вырезанным корабликом. Воздух пах мокрым деревом, чистотой и… миром. Не было больше той давящей, чуждой тишины. Была наша, наполненная трудом и песней, тишина ожившего дома.

- Красиво, - прошептал Ярик, и это было главное слово.

- Да, - согласилась я, обнимая его. - Теперь это по-настоящему наш дом.

И в этом чувстве обретения и заключалось всё наше первое, тихое и абсолютное счастье. Завтра будет огород, лопата, семена. Но сегодня мы сделали главное: впустили свет и дали дому понять, что его снова ждут.

Отмытый до блеска пол под ногами был прохладным и твердым, как доказательство хорошо сделанной работы. Мы сидели на лавке, и Ярик, положив голову мне на колени, смотрел, как пылинки танцуют в столбе вечернего солнца.

- Теперь дом чистый, - сказал он задумчиво. - Но холодный.

- Это мы исправим, - улыбнулась я, почесав его за ухом. - Пора будить главного великана. Печь.

Мы подошли к ней как