class="p1">Вот весною здесь раздолье. Полупустыня вокруг, по ошибке именуемая степью, зеленеет и цветет; есть, на что посмотреть со вкусом. Впрочем, и осень преподносит свой бонус — хотя бы не жарко…

Пашка с Римантасом стартовали сегодня утром, вместе с нашим посадочным кораблем, окрещенным коротко и поэтично — «Эос». Сегодня вечером на орбиту доставят обитаемый модуль, завтра утром придет моя очередь, а пока…

А пока я гулял «по местам боевой и трудовой славы», пройдя весь Ленинск вдоль и поперек. Город остался прежним, разве что на южной окраине, поближе к реке, выросли кварталы пятиэтажек новой серии, издали походивших на ступенчатые пирамиды.

И мне понятна сдержанность архитекторов — идея городить высотки на голой, бескрайней низменности им даже в голову не приходит, уж больно это смахивает на изврат.

Каково зимою глядеть за окно на монотонную серо-бурую равнину с намётами снега, на позёмку, вязнущую в сухой траве? Честное слово, не тянет любоваться таким простором! А стартов с балкона не углядишь — слишком далеко космодром, прячется за горизонтом.

На нескончаемом азиатском плоскодонье надо быть ближе к земле…

…С площади Ленина я дотащился до окраины — там, возле решетчатой телевышки, давным-давно вырос Центр подготовки космонавтов, а рядом — гостиница «Космонавт».

С величайшею охотой я уселся на скамейку у входа в последнее пристанище на Земле, и стал бездумно впитывать окружающее.

В ясном, пронзительно синем небе живо проплывали реденькие, заблудившиеся облачка, а прямо передо мной росли, вымахивая из перекопанного газона, трубчатые шесты — ветер вяло полоскал алый флаг СССР, звездно-полосатый «старс энд страйпс» и чёрно-красно-желтый стяг Германского Союза.

А еще дальше, уходя к реке, пролегала Аллея космонавтов. По исконной традиции, каждый член экипажа, отправляясь в свой первый полет, высаживал перед запуском карагач.

Самые первые деревья, посаженные Гагариным, Титовым, Леоновым и остальными первопроходцами, принялись и разрослись. Мой и Пашкин карагачи догоняли их по высоте, но стволики оставались несерьезной толщины — тоньше запястья.

Зато с какой снисходительностью мы с Пахой, да с Римасом, следили за Вудро и Гельмутом, гордо поливавшими свои саженцы! Мы-то, старые космические волки, давно уж обжились на орбите…

Но не зазнались, не забронзовели окончательно — спустились с постаментов, вскопали кремнистую земельку для Светланы, для Юли, Руты и Тали.

Пётр Бельский, подтаскивая ведро с водой, пришатнулся ко мне и шепнул: «Глянь на Шурку!»

Я глянул. Не сразу рассмотрел, полагая, что Бирский раскраснелся от земляных работ — вон, какую ямищу вырыл! Ан нет, секрет был в ином — Шурик дико стеснялся Браиловой-младшей!

Юля, дочь Инны Гариной из «Беты», которую мне не забыть, пошла в маму, вырастая хорошенькой блондинкой. Высокой, стройной, и всё такое, но я постоянно испытывал к ней не только искреннюю симпатию, но и жалость.

Юля закрутила по жизни несколько романов, но замуж так и не вышла. Сомнительного счастья материнства она тоже не испытала…

Конечно, при женщинах я утаю подобное определение. Ничего с собою поделать не могу — и дочечек своих люблю, и внучечек, но вот беременность вызывает во мне стойкое сопротивление. Я жалею женщин, у которых детки, носимые ими под сердцем, высасывают все соки, лишая и красоты, и здоровья!

Парадокс, да? Жалею «залетевших» девушек — и в то же самое время горюю о том, что Юлька не залетела! Ну, вот такой я… Ходячее противоречие.

Юле сорок первый пошел. Возраст не предельный, шанс у нее есть…

Я смешливо прыснул. Шурик всего-то смутился, а ты его уже в папаши записал!

Сипло рокоча, подъехал чистенький «ЛиАЗ», белый с голубым, и тут же из дверей гостиницы выпорхнули наши красавицы. Юля, Рута, Талия, Светлана, Шарли, а впереди дефилировали «три грации».

— Мишечка, подъем! — звонко скомандовала Инна.

— Чего это? — заворчал я, изображая ленивого тюленя.

— Съездим в МИК, — наклонясь, Рита чмокнула меня в щечку. — Помнишь, я тебе рассказывала?

— Нанесем наш девиз! — воскликнула Наташа.

В дверях показался Вудро Сандерс, стопроцентный американец — белобрысый, зубастый, всегда рот до ушей. За ним вышагнул Гельмут Клосс, полная противоположность янки — немец был показательно педантичен и чопорен, сдержан до холодности и фанатично предан идее орднунга. Даже сегодня за обедом он рефлекторно выставил чашку, бокал и рюмку в одну линию, а вилку уложил к ней под углом девяносто градусов — хоть транспортиром выверяй.

— А нам можно? — завопил Вудро. — Мы тоже хотим!

— Автобус на всех, — небрежно ответила Рита, таща меня к «ЛиАЗу».

Пара операторов с камерами уже лезла в автобус, а вот режиссера не видать.

— Левицкий! — грозно нахмурилась Наташка. — Долго тебя ждать?

— Бегу! — донесся запышливый голос.

Сухопарый Левицкий, он же «Эдичка» (в редкие минуты хорошего отношения «граций»), он же «Скуфандр» (в моменты нехорошего отношения), вынесся бегом из гостиницы и вскочил в автобус.

Я вальяжно вошел следом, изображая вдумчивого, чуткого руководителя, и разделил диванчик с Ритой. Инна с Наташей сели перед нами и постоянно оборачивались, словно проверяя, на месте ли их Мишенька.

Мне подумалось ненароком, что я избалован любовью и лаской. Да, привыкаешь даже к счастью…

— Поехали! — воскликнул Вудро, как будто пародируя Гагарина.

Автобус заурчал и тронулся.

— До Байконура есть еще один путь — железнодорожный, — сообщил я «грациям», щедро делясь сокровенным знанием. — Только надо рано вставать. Инженеры и прочая космодромная команда едут на работу со станции «Городская», на мотовозе с вагончиками. Можете испытать…

Инна привстала, перегнулась через спинку, вытягивая губы — и мне самому пришлось податься к ней за поцелуем. Краем глаза замечая, как разгорелись шаловливые глазки Сандерса, я шепнул:

— Бесстыдница!

— Ага! — радостно согласилась Дворская.

А вот Рита вздохнула, прижимаясь ко мне еще пуще, еще тесней.

— Не вздыхай, — сказал я тихонько. — Я только туда и обратно. Какой-то месяц…

— Целый месяц! — сказала Рита страдающим голосом. — Мы будем скуча-ать… А я — больше всех… У тебя сегодня последний день на Земле, а завтра утром — старт… — оглянувшись на подружек впереди, она зашептала мне на ухо: — Девчонки пообещали ночью даже не заглядывать к тебе! Понял, солнышко мое лучистое? Мы будем вдвоем до самого утра! Ты рад?

— Очень! — притронувшись губами к черным волосам Маргаритки, я выдохнул тепло, и женщина спрятала голову у меня на груди.

«Хоть высплюсь!» — мелькнула в голове трезвая мысль, и тут же провернулся калейдоскоп воспоминаний.

Гневливая Рита в