но это только половина дела. Чтобы продавать еду даже в трактире, нужно сначала её приготовить, а для этого нужны продукты.

Он остановился у карты города, которая висела на стене.

— Овощи, специи, масло — всё это он покупает у городских торговцев, которые состоят в моей Гильдии и платят мне налоги. Или в порту. С этим я еще разберусь, кстати.

Телятников кивнул, начиная понимать.

— Вы хотите запретить им торговать со Слободкой.

— Не хочу — запрещу. Сегодня же официальным указом посадника, который будет зачитан на всех рынках и площадях.

Белозёров вернулся к столу и взял перо. Начал писать, диктуя вслух.

— С сего дня и впредь запрещается любая продажа продовольствия на территорию, именуемую Слободкой.

Он поднял голову и посмотрел на купцов.

— Нарушители будут исключены из Гильдии, лишены права на торговлю в городе и изгнаны с рынков. Их лавки будут опечатаны, товары конфискованы.

Седой купец крякнул.

— Жёстко.

— А вы хотели мягко? — Белозёров усмехнулся. — Мы воюем, господа. На войне не бывает мягко. Либо мы раздавим Веверина, либо он будет отбирать у нас прибыль год за годом, пока не сожрёт половину городской торговли.

Он отложил перо и посмотрел на написанное.

— Я разошлю своих людей по городу, чтобы предупредили всех.

— А если кто-то попробует торговать тайно? — спросил Вершинин. — Ночью, через посредников?

— На то есть стража, — ответил Белозёров. — Я поставлю людей на всех подъездах к Слободке. Каждая телега будет досмотрена. Мышь не проскочит.

Он встал и подошёл к окну.

За стеклом лежал его город. Крыши домов, шпили церквей, дым из труб, люди на улицах. Всё это теперь принадлежало ему, и он не собирался делиться ни с кем. Тем более — с каким-то безродным трактирщиком, который возомнил себя равным настоящим хозяевам жизни.

— Мыт задушит его доставку, — сказал Белозёров, не оборачиваясь. — Эмбарго оставит его без продуктов. Через день его курьеры вернутся с пустыми карманами. Через три дня у него закончится мука. Через неделю Слободка начнёт голодать и тогда этот щенок сам приползёт ко мне на коленях, умоляя о пощаде.

Он обернулся и посмотрел на своих людей.

— А я буду сидеть в этом кресле и смотреть, как он ползёт. И может быть — может быть — если он будет достаточно убедителен, я позволю ему сохранить жизнь. В обмен на всё, что у него есть.

Купцы молчали и улыбались, переглядываясь. Каждый из них успел уже ощутить на себе мощь доставки Веверина. Конкурировать с таким никто из них не хотел.

— Ступайте, — приказал Белозёров. — Указ должен быть на рынках к полудню. Стража — на границах Слободки к вечеру. Действуйте.

Они поднялись, поклонились и вышли один за другим. Еремей остался в кабинете один.

Сел в кресло, откинулся на спинку и позволил себе улыбнуться.

Михаил Игнатьевич думал, что спас своего щенка, выведя Слободку из-под городского суда. Старый дурак. Он забыл, что есть вещи страшнее суда и стражи.

Веверин сидит на своём острове и, наверное, празднует победу. Думает, что теперь он неприкасаемый и городская власть ничего не может ему сделать.

Пусть думает.

К вечеру он узнает правду. Когда его курьеры упрутся в мытные заставы и вернутся с пустыми руками. Тогда он поймёт, что его маленький остров — не крепость, а тюрьма.

Белозёров взял со стола печать и снова взвесил её на ладони.

— Посмотрим, какую пиццу ты испечёшь из снега, щенок, — прошептал он. — Когда поймёшь, что тебе некуда бежать и не на что надеяться.

За окном светило солнце, и город жил своей обычной жизнью. Где-то на окраине, в жалкой Слободке, человек, который посмел бросить вызов Еремею Белозёрову, ещё не знал, что его судьба уже решена.

Оставалось только подождать.

Ждать Белозёров умел.

Глава 7

Дым плыл над задним двором трактира, и в этом дыму было что-то глубоко правильное.

Сладковатый, с лёгкой фруктовой нотой от яблоневых поленьев, он обволакивал, обещая то, ради чего мы с Матвеем и Макаром не спали всю ночь.

Утро выдалось морозным, изо рта вырывался пар, но у коптильни было жарко. И мы здесь были не одни.

Запах копчёного мяса, который всю ночь расползался по Слободке, сработал лучше любого набатного колокола. На заднем дворе собралась, кажется, вся верхушка нашей «Белой земли».

Щука, пришедший из порта проверить ночную контрабанду, стоял у поленницы, скрестив руки на груди. Вид у него был довольный. Пока мы возились с коптильней, его люди всю ночь гнали телеги в Слободку. К рассвету, когда мытари Белозёрова только занимали посты на дорогах, все слободские рынки уже были забиты дешевым зерном, рыбой и овощами. Еремей хотел взять район измором, чтобы голодный люд сам пришел к нему с поклоном, но просчитался — в Слободке сейчас еды было больше и стоила она дешевле, чем в самом городе.

Угрюмый топтался рядом, щурясь на железную дверцу. Ярослав с Ратибором и десятком своих дружинников заняли длинные лавки под навесом. Варя вывела на крыльцо сонную, но уже жадно принюхивающуюся детвору. Маленький пир победителей посреди осаждённого района.

— Ну чего ты тянешь, Саня? — пробасил Щука, сглатывая слюну. — У меня от этого запаха сейчас живот к позвоночнику прилипнет.

— Терпение, — я натянул толстые кожаные рукавицы. — Время и дым не терпят суеты.

Я взялся за раскалённую ручку и распахнул дверцу коптильни.

В морозный воздух вырвалось облако горячего пара, от которого толпа на дворе дружно выдохнула. На широких железных решётках лежало то, над чем мы колдовали со вчерашнего дня.

Я взял деревянную доску и начал выкладывать мясо. Сначала говяжья грудинка, покрытая угольно-чёрной пряной коркой из крупной соли, дроблёного перца и специй. При каждом движении она подрагивала, как плотное желе. Затем пошли длинные ленты свиных рёбер — блестящие от вытопленного жира, с обнажившимися на палец косточками, потому что мясо от долгого томления сжалось. И, наконец, гора куриных крыльев, покрытых тёмно-золотистой корочкой, липкой от карамелизовавшегося мясного сока.

Я со стуком поставил доску на длинный стол посреди двора. Толпа непроизвольно сделала шаг вперед.

Взяв свой лучший шеф-нож, я примерился к грудинке. Лезвие провалилось сквозь чёрный панцирь специй без малейшего сопротивления, словно в тёплое сливочное масло. За ножом тут же хлынул прозрачный, блестящий сок, заливая деревянную доску. На срезе, прямо под чёрным краем, красовалось идеально ровное,