на ладони. Любой документ, скреплённый этой печатью, становился законом. Любое его слово, подтверждённое этим серебром, становилось волей города.

Он позволил себе улыбнуться. Михаил Игнатьевич раздавлен, унижен, вышвырнут из этого кабинета как побитая собака.

Наконец, победа.

Еремей положил печать обратно и потянулся к стопке бумаг, которую оставил на столе секретарь. Перед ним лежали текущие дела, которые требовали внимания нового хозяина города. Жалобы, прошения, отчёты — рутина власти, к которой он был готов.

Но сверху лежал другой документ. Будто его кто-то специально положил на видное место.

Этот поганый указ о выведении Слободки из-под городского тягла. Белая земля, которая не подчиняется городским законам и городской власти.

Еремей уставился на документ, хотя и так прекрасно знал что там написано. Наизусть выучил.

В голове крутились мысли.

Он думал, что победил, а старый хитрец напоследок ударил так, что теперь приходилось пересматривать все планы.

Белая земля означает, что Веверин — этот безродный выскочка, этот трактирщик, из-за которого всё и началось — теперь сидит на территории, куда Еремей не может дотянуться.

А ещё это значит, что Слободка теперь под прямой юрисдикцией Великого Князя. Под присмотром Ревизора Оболенского, который сидит в городе со своими гвардейцами и смотрит за порядком.

Еремей сам вызвал Ревизора. Думал, что использует столичного посланника как инструмент, который придаст законность перевороту. Теперь же выяснялось, что Оболенский стал щитом для его врага.

Если городская стража попытается войти в Слободку — это будет вторжение на государеву землю. Оболенский не простит такого. Он приехал следить за соблюдением законов, и первое же их нарушение ударит по самому Еремею.

Хитрая, подлая ловушка, которую старик расставил в последний момент, когда уже не мог ничего изменить.

Михаил Игнатьевич знал, что проиграет и вместо того чтобы сдаться и уйти тихо, он напоследок сделал ход, который отравил победу Еремея.

Хлопнул дверью так, что до сих пор звенит в ушах. И скрылся. Он уже посылал серых ещё вчера найти старика, но того и след простыл. Ушел вместе с семьей.

Белозёров положил документ на стол и откинулся в кресле. Закрыл глаза, заставляя себя успокоиться. Злость — плохой советчик. Она заставляет делать глупости, а он не для того шёл к этому креслу много лет, чтобы всё потерять из-за одного приступа ярости.

Думай, приказал он себе.

Веверин сидит в Слободке. Силой туда не войти, судом не достать, но это не значит, что выхода нет. Это значит только, что нужно искать другой путь.

А другие пути Еремей Захарович искать умел.

Он открыл глаза и позвонил в колокольчик, вызывая секретаря.

— Созови Совет господ, — приказал он вошедшему человеку. — Через час. Здесь, в моём кабинете.

В его кабинете. Как хорошо это звучало.

Секретарь поклонился и вышел. Белозёров снова взял в руки указ о Белой земле и посмотрел на подпись Михаила Игнатьевича.

— Ты думаешь, что спас своего щенка, старик, — прошептал он. — А на самом деле только отсрочил неизбежное. Я найду способ.

И положил документ в ящик стола, чтобы не мозолил глаза.

* * *

Они пришли через час, как было велено.

Пятеро самых верных и преданных. Те, кто поставил на Белозёрова ещё тогда, когда исход борьбы был неясен, и теперь они рассчитывали получить свою долю пирога. Купцы и бояре, хозяева мануфактур и торговых домов, люди, которые привыкли измерять мир в деньгах.

Когда все расселись, Еремей окинул взглядом своих соратников и заговорил:

— Давайте проясним ситуацию. Да, старик напоследок нагадил. Вывел Слободку из-под городского суда. Это неприятно, но не смертельно. Веверина нельзя арестовать, но скажите мне, господа, разве только мечами можно убить человека?

Седой купец нахмурился.

— Что вы имеете в виду?

— Я имею в виду, что Веверин — торгаш. Как и все мы. Он зарабатывает деньги, продавая еду. У него есть курьеры, которые бегают по городу с его пиццей. Поставщики, которые везут ему муку, мясо, овощи. Без этого его трактир — просто пустые стены.

Белозёров встал и подошёл к окну. Посмотрел на город, залитый утренним светом.

— Слободка теперь остров, господа. Маленький, жалкий остров посреди моего города. И этот остров полностью зависит от того, что я позволю на него завезти и что позволю оттуда вывезти.

Телятников первым понял расклад.

— Мыт, — сказал он. — Вы хотите обложить их мытом.

— Не просто обложить, — Белозёров обернулся с улыбкой. — Я хочу содрать с них три шкуры. Каждый курьер, который выходит из Слободки с коробкой еды, будет платить пошлину. Такую, что весь его заработок уйдёт моим мытарям. Каждая телега с мукой, которая едет туда, будет платить втрое против обычного.

— Но это же… — начал седой купец и осёкся, сообразив.

— Это законно, — закончил за него Белозёров. — Мытные заставы — моё право как главы города. Я могу установить любой размер пошлины на любой товар и Ревизор Оболенский не скажет ни слова, потому что это внутреннее дело города, которое его не касается.

Он вернулся к столу и сел, положив руки на подлокотники.

— Веверин думал, что Белая земля его спасёт. Глупец. Он сам запер себя на острове, а любой остров можно уморить голодом.

Купцы оживились. Напряжение их глазах сменилось пониманием, а понимание — жадным предвкушением.

— Его доставка умрёт за день, — подхватил Вершинин. — Курьеры не смогут работать с такими пошлинами.

— А без доставки у него нет денег, — добавил другой. — Без денег он не сможет платить своим людям.

— А без людей, — закончил Белозёров, — он просто человек с пустым трактиром посреди нищего района.

Седой купец, который минуту назад сидел с кислым лицом, теперь заулыбался.

— Еремей Захарович, это прекрасно. Чисто, законно, и никто не придерётся. С вами на месте посадника мы точно заживем отлично.

— Именно так я и работаю, — кивнул Белозёров. — Не кулаками, а головой.

Он обвёл взглядом своих людей, убеждаясь, что все поняли.

— Но мыт — это только первый удар. Есть ещё второй, который добьёт его окончательно.

Купцы подались вперёд, слушая.

— Продуктовое эмбарго.

Слово повисло в воздухе, и Белозёров видел, как купцы переглядываются с непониманием.

— Эмбарго? — переспросил седой. — Что это значит?

— Это значит, что мы перекрываем Веверину не только выход, но и вход, — Еремей встал и прошёлся по кабинету, заложив руки за спину. — Мыт ударит по его курьерам,