меня вполне могли вызвать на разбор полётов: объяснить, где я перешёл грань, где не перешёл, где был молодец, а где излишне борз. Или, наоборот, в вежливой форме намекнуть, что с инициативой, конечно, всё хорошо, но не до такой степени, чтобы публично ставить в неловкое положение взрослых и очень уважаемых дядь.

Во-вторых, сам доклад.

Тут всё могло повернуться и в лучшую, и в худшую сторону. Если мою идею решили не списывать сразу в умствования слишком ретивого лейтенанта, тогда меня могут дёрнуть ради продолжения разговора.

В-третьих — подготовка.

Вот это как раз и беспокоило сильнее всего. Потому что формулировка «по вопросу дальнейшей подготовки» могла означать что угодно. От новой нагрузки и смены графика до перевода в более узкую сферу деятельности.

Например, в связи с моим рапортом.

Я ведь тогда хоть и предложил дельные вещи и почти готовые варианты решения проблем полёта на Луну с экипажем из трёх человек, но всё же я выставил условие, а это своего рода дерзость. Пусть и вежливо, аргументированно оформленная.

Если всё это дело одобрили, тогда можно спокойно выдохнуть и работать дальше. А вот если нет…

Вероятность, что мне сегодня скажут что-то вроде: «Вы, товарищ Громов, безусловно, молодец, но лететь вам ещё рано. Тренируйтесь», — и всё, в этом случае я гарантированно пролетаю с лунной программой, потому что на этот вариант я поставил всё.

Последний вариант мне особенно не нравился.

Проблема воображения в том, что оно редко рисует один простой и понятный сценарий. Обычно оно щедро подкидывает сразу с десяток — и все, зараза, достаточно правдоподобные, чтобы не удавалось отмахнуться ни от одного.

— Чего это у тебя сегодня такое кислое выражение лица? — пропыхтел бежавший рядом Коля.

Я скосил на него взгляд.

— Обычное у меня лицо.

— Да не, — хмыкнул он. — Обычно у тебя лицо чуть менее кислое.

— Ну спасибо, — усмехнулся я и вкратце рассказал ему о вызове к начальству.

Он присвистнул, помолчал немного, потом спросил уже без веселья:

— Так это ты из-за вызова такой?

— Угу.

— Думаю, раньше времени себя накручивать всё-таки не стоит. Косяков критичных у тебя нет, так что всё нормально будет.

— Угу.

На этом разговор сам собой закончился. Не потому, что сказать было нечего, а потому, что ни ему, ни мне не хотелось сейчас перемалывать вслух то, что всё равно никак не изменится, пока я не дойду до нужного кабинета и не услышу всё из первых уст.

После пробежки была обычная разминка, потом ещё часть утреннего комплекса. Пару раз я ловил себя на том, что инструктор уже закончил объяснение, а я половину пропустил, потому что в этот момент в очередной раз перебирал в голове одно и то же. Приходилось злиться на себя и насильно возвращаться в момент.

К концу утренней тренировки я действительно был пасмурнее осеннего неба над головой. И злился я не на начальство, не на вчерашний семинар и даже не на неизвестность, а на самого себя. Что, впрочем, немного помогло прочистить голову и собраться. Злость вообще чувство довольно практичное, если не дать ему перерасти в дурь.

После построения народ начал расходиться. Я тоже двинулся к раздевалке. Переодевшись, затянул ремень потуже, взял фуражку и вышел.

Дорожки между корпусами, коридоры, лестницы — всё выглядело совершенно обычным. Люди сновали по своим делам, и никому не было дела до чужих переживаний. Собственно, так и должно быть. Мир продолжает жить своей жизнью несмотря ни на что. Эта мысль окончательно успокоила меня, и к нужному корпусу я подходил уже совершенно спокойным и с практически готовыми вариантами решений, что делать, если…

Когда я поднялся на этаж, где располагался кабинет начальства, и доложил о своём прибытии, то услышал скупое:

— Подождите.

Я вошёл в приёмную и тут же откинул варианты с семинаром и докладом, потому что в приёмной я оказался не один.

У стены, на стуле, сидел Борис Валентинович Волынов. Если и он здесь, значит, речь пойдёт не о моей вчерашней инициативе. Во всяком случае, не только о ней.

Волынов поднял голову почти сразу, как я вошёл. Мы переглянулись, кивнули друг другу, и на этом наш контакт закончился.

В этой жизни я не был с ним знаком, а вот в будущем — был. Не близко, но пару раз пересекались. Он был единственным космонавтом из первого отряда, который увидел мир две тысячи двадцать пятого года. Да и в целом очень приятный собеседник. От него я многое узнал о периоде зарождения советской космонавтики. Собственно, в том числе и его рассказы помогали мне хорошо справиться во время отбора.

Я сел чуть в стороне и осмотрел приёмную. Некоторое время было тихо. Ну знаете тишину, в которой слышно, как где-то за стеной шуршат бумагами, или как кто-то кашлянул в соседнем кабинете, или как по коридору мимо двери прошли люди, не сбавляя шага.

Потом Волынов негромко обратился ко мне:

— Тебя тоже с утра вызвали?

— Да, — ответил я.

Он кивнул. И всё. Сидим молча дальше.

Я посмотрел на него украдкой.

Капец, как непривычно видеть Бориса Валентиновича вот таким: молодым, в самом соку, полным энергии. Хотя манера держаться всё та же. Волынов сидел прямо, спокойно, лицо непроницаемое. Но при этом он не выглядел ни зажатым, ни слишком расслабленным. Монументальный, как скала.

Наконец дверь кабинета открылась, и оттуда вышел какой-то майор с папкой. Он поздоровался с дежурным, с нами и прошёл мимо, не задержав взгляда. Изнутри донеслось:

— Волынов.

Борис Валентинович встал, без суеты оправил одежду, едва заметно кивнул мне и вошёл.

Теперь я остался один.

Я сидел, сцепив руки, и то и дело поглядывал на дверь. Моя реакция на ожидание слегка позабавила меня. Уж я-то думал, что за прошлую жизнь научился справляться со всем. Сколько таких вызовов было? Да не счесть. Мне тогда казалось, что ничто подобное не сможет меня больше тронуть. А гляди ж. Сижу и волнуюсь, как школьник перед первыми танцами.

Сколько прошло времени, затрудняюсь сказать — часы я оставил дома. В такие минуты время вообще ведёт себя странно. То тянется, то сворачивается. Но в какой-то момент дверь снова открылась, и из кабинета вышел Волынов всё с тем же непроницаемым выражением на лице. Он снова кивнул мне на ходу, и дежурный произнёс мою фамилию. Вот же ж! Я надеялся по его выражению лица понять, к чему готовиться, но фиг мне, а не подсказки. Ладно, что уж. Сейчас сам всё узнаю.

Я вдохнул,