Как только Тейдо и его люди скрылись за холмом, первые нингалы добрались до ручья. Сотни врагов замешкались перед естественной преградой. В этот момент с небес на них пала свистящая смерть. Это лучники лорда Вертина, сидевшие до этого в засаде по склонам узкой долины, вступили в дело. Нингалы закричали, как звери, неожиданно смертельно раненные невидимым противником.

Стрелы градом сыпались на них со всех сторон. Второй отряд нингалов, выбежавший из леса вслед за товарищами, вломился в толпу воинов, не давая им вырваться из засады. Те, кто успел спуститься в лощину, больше из нее уже не вышли.

На какой-то миг в долине все замерло. Никто не двигался. Из леса тоже никто не появлялся.

– Пора отходить, – прошептал Тейдо. – Победа за нами, если не станем засиживаться здесь. Они скоро опомнятся.

Ронсар подал безмолвный сигнал, и люди, рыцари и лучники, растворились в ночи так же быстро и бесшумно, как облака в небе. Отряд лорда Вертина присоединился к ним, и все стихло. На поле боя остались только те, кому уже не суждено было подняться.

В ту ночь военачальник Гурд потерял пятьсот человек. Король-Дракон не потерял ни единого человека.

Глава тридцать седьмая

Небо, омытое дождем, сияло над головами безграничным голубым пространством. Прохладный свежий воздух нес запахи сосновой смолы и сырой земли. На траве еще искрились капли дождя, сверкая бриллиантами в свете только что вставшего солнца.

Отряд прекрасно позавтракал и даже не отказал себе в кубке-другом глинтвейна, приготовленного Камиллой.

Сытый и отдохнувший Квентин забыл о своих ночных опасениях. Ему удалось убедить себя, что руке стало лучше, и со временем она, конечно, заживет. Правда, оставались опасения, что до тех пор мечом он действовать не сможет. А значит, отодвигалась на неопределенное время вплоть до полного растворения на горизонте событий перспектива стать легендарным королем-жрецом.

Этим утром он испытывал стыд из-за того, что имел наглость примерить на себя роль, описанную в пророчестве. Правда, Дарвин и Бьоркис, а вместе с ними и Толи, были уверены в обратном, но в конце концов он сам позволил им думать, что пророчество указывает на него. Глупости, конечно. Теперь Квентин это видел. Так он убеждал себя и сам верил в это.

Путники покинули двор Уайтхолла на рассвете. Горы на востоке расступались и сквозь прореху в стене хребта золотые солнечные лучи клинками рассекали фиолетовую тень каньона. Квентину казалось, что и лошади, миновав сторожку, с радостью выехали на широкий луг. Все вокруг было золотым и зеленым. Каждое дерево, каждый камень, каждая скала казались новыми и живыми. Как будто мир был создан заново этой ночью, а старый мир забыт, как бледная, жалкая пародия на то, что должно быть. Квентин представил, что он видит все это впервые. Именно так выглядел мир, когда был молод.

Позади раздался странный звук. Квентин сначала даже не понял, кто его издал, но потом оглянулся и увидел лицо Дарвина, сияющее в золотом свете. Отшельник смеялся. Толи запел. Квентин знал эту песню, она называлась «Fella Olia Scear» или «Песня Утренней Звезды». Так они и ехали, распевая на два голоса; их голоса взлетали по отвесной скале хребта и возвращались эхом. Рядом с ними с вершины падал поток воды, выплескиваясь из каменной чаши, пробитой им же самим за долгие века. Вода рассыпалась и вспыхивала на солнце драгоценными камнями. Инчкейт рассказал им накануне, что ручей, берущий начало в горах, называется Рокрейсом; он, словно серебряная дорога, мчался навстречу новому дню.

Путники долго ехали по его берегу, среди стройных елей, а затем, когда солнце поднялось выше, оставили широкий ручей и направились к Фискиллам по бесплодным предгорьям.

– Далеко отсюда до затерянных рудников? – спросил Квентин.

Дарвин, ехавший впереди, посмотрел на него через плечо и рассмеялся.

– Знал бы кто-нибудь, где их искать, лантанил давно бы пропал.

– Ты же знаешь, что я имею в виду, старый колдун! – откликнулся Квентин.

– Знаю. Экий ты нетерпеливый. Надеюсь, спустя десять заходов, мы как раз и окажемся перед входом в затерянные рудники Арига. Это, конечно, если за это время горы не сильно изменились. Все-таки карты составлены очень давно. В общем, придется потрудиться, чтобы их найти.

– Но у нас же есть ключ, – напомнил Квентин.

– Да, есть. Только ведь ключи могут и открывать, и закрывать с равным успехом. Полагаю, у нас будет время подумать над этим, и очень надеюсь на помощь Всевышнего.

Инчкейт ехал неподалеку, прислушиваясь к разговору. Он повернулся к ним и сказал:

– Знаешь, Дарвин, когда мы встретились впервые, помнится, ты тоже говорил об этих потерянных рудниках. Ты еще спрашивал, видел ли я кого-нибудь, кто работал с лантанилом, и вообще, видел ли я когда-нибудь этот чудо-металл. Ты помнишь?

– Хорошо помню. Я даже помню то, чего ты не помнишь: ты тогда посмотрел на меня, как на неразумного ребенка, и сказал: «Если бы я когда-нибудь мог прикоснуться к металлу богов, неужели ты думаешь, я бы все еще носил это горбатое тело?» Признаю, вопрос мой был не от большого ума, но ты же понимаешь, я тогда впервые о нем услышал, и мало знал о его чудесных свойствах.

Инчкейт странно улыбнулся.

– У таких мастеров, как я, есть свои собственные рассказы о лантаниле. Не буду уверять, что они правдивы…

– Я иногда слышал, как Старейшины говорили о лантаниле, – сказал Квентин. – Арига ценили его выше золота или серебра. Мастера, которые его обрабатывали, считались почти жрецами. Но я никогда не слышал, чтобы его считали целебным...

– Кхен Навиш, – напомнил ему Толи. Квентин повернулся и увидел, что Толи теперь едет рядом с ними и внимательно прислушивается к разговору. – Да. Целебный Камень.

Дарвин насмешливо посмотрел на Квентина и сказал:

– Неужели ты не догадываешься?

Квентин нахмурился, подумал и наконец пожал плечами.

– Ну, сам посуди, – подсказал отшельник. – Арига не знали никаких недугов. Они никогда не болели, и никто никогда не умер от ран. Да, они не говорили об этом, но знать-то знали. Толи не зря вспомнил о целебных камнях. Об этих свойствах лантанила упоминали редко потому, что он им был просто не нужен. Что же касается мастеров-жрецов, то они точно были. Мастера Арига были мастерами во всех искусствах; они были поэтами, можно сказать. Они работали с металлом, деревом и камнем, как наши поэты работают со словом. Для