– вот и капитуляция, и хлебороб – не главное, воткнут дурака на трактор – знаешь, сколько дров наломает. Вот и думается мне, как и было испокон веков на Руси, сегодня в спасителях подвижник – подвижник в своем деле, в любом деле. За что взялся – там и подвижником будь. А за пакость вовсе не берись. Вся эта химия – пакость, радиация – пакость, так вот и руки к этому не прикладывай, уходи… Мужики пьют. А почему пьют? Да жизнь такая не нужна, такую жизнь только и остается что пропить. Это ведь тоже э-э-э… сопротивление, чуть было не сказал – подвижничество.

…А Легин – мужик юркий, левак-экстремист. Одна веревочка закручивается. Через сколько вот лет после Великой французской Парижская коммуна была – вот они к этому времени и готовятся – через семьдесят, семьдесят пять лет.

…Евлогий? А что Евлогий, Евлогий на приходе дьяконом. Он хоть и не окончил академии, правда, это может быть и к лучшему, переживет… Да что ты, хуже с сестрой, беда. И мужа потеряла, и сына потеряла, а теперь и самою в блядушки фалуют. Во как, одно за другое цепляется – только коготок зацепить… Диссиденты. Да я их плохо знаю. Мелькают знакомые лица. Только там не для русского человека. Мы ведь консерваторы, «на ура» что-то взять – возьмем, а так, чтобы дым в глаза пускать годами – не получится. У них – получится… Для русского человека ближе пассивность – личное самосовершенствование и общественная пассивность. Истерика – для них… У Евлогия?.. Был разок, прекрасное место. А живет он в утепленной садовой сторожке, домик садовый – две у него комнатки. Время есть, побывай: до Мытищ, а там по другой ветке, с конечной на автобусе. Тоскует он, тоскует – по монастырю, по Лавре…

Это был изумительный вечер, точнее – изумительная ночь, и сам Ростов был изумителен. Он много говорил о Достоевском, и меня поражала широта его взгляда. Как же много он наработал, как хорошо обогатился! Я смотрел на него, слушал и невольно мне становилось грустно: вот и еще один умный росс, которому властью определено похоронить все свои знания, идеи и устремления…

* * *

Я проводил его рано утром. Было темно и морозно; мы обнялись и я спросил:

– Брат мой, брат, а ведь ты печален и молчишь – что так?

Он хмыкнул:

– Меня, видишь ли, выгнали с работы – из-за судимости, а так как жилье у меня ведомственное, то механически я и его лишился. Переселяться надо. Вот и думаю – куда?

– Так что же ты молчал?! – рефлексивно воскликнул я. И вот здесь уже проявился характер – Ростов негромко сказал:

– А от этого, что изменилось бы? – Сам же и ответил: – Ничего.

17

Евлогий тосковал по Лавре, по монастырской келье. Вера в нем была, и вера теперь уже крепкая, пожизненная, но тосковал-то он по Лавре и потому, что лишился видения своего восхождения. Очень уж был он похвален, отличен, так что и не сомневался, заведомо определяя свою духовную деятельность. Он ведь даже не заметил, когда вошел в соблазн пророчества. Помутила и трагедия Степы. Был он в искушении, когда, не посоветовавшись с духовником, отправил властям в Кремль и патриарху предупреждения о втором пришествии Спасителя. Пришел срок – курьез свершился. Но уже до этого Евлогию было предложено на приход. Почему, на какой срок – об этом спрашивать монаху не должно. В одну неделю все и рухнуло. Поначалу помстилось, что и вовсе от церкви отлучат.

Служба два-три раза в неделю. А еще требы. Но настоятель уже старчески добрый позволял Евлогию то в Москву, то в Лавру. Но в Лавре без конца отираться было бы оговорено: приход – не дом отдыха. Все чаще Евлогий наведывался в Москву. Заезжал к сестре, но и здесь встречи оканчивались обычно нелицеприятной перепалкой. Так что, естественно, он переключался на Мызникову, где его встречали радушно и по-деловому.

Поселившись в сельском садовом домике в пяти минутах ходьбы от церкви, Евлогий поначалу и не подозревал, что это совсем другое уединение, не келейно-монастырское. Во-первых, здесь в миру, во-вторых, без единомышленников, старые батюшка с матушкой не в счет, в-третьих, это искусственное отшельничество. А к таким условиям надо заново привыкать. И в зимнее время, когда тропинка к домику и та заметена снегом, когда ежедневно надо топить и топить – хороша времянка летом, а зимой земля под полом промерзала, так что нередко спать Евлогий ложился, сняв лишь обувь, а утром вода в ведре редко не замерзала – впадал он в тоску и уныние. Ладно бы проводить время в молитве и за богословием, а когда даже молитва не отрешает от мира, с таким уединением смиряться трудно.

Именно в унынии, наткнувшись на самиздат и перечитывая чью-то политическую статью, Евлогий и почувствовал, что в нем оживает не отжившая тяга к диссидентству – он, как говорится, тянулся на круги своя… И хотя все это были только крайности, однако когда после долгой беседы Осокин предложил сотрудничество в «Набате», где бы он вел религиозный раздел, именно из тоски и уныния Евлогий согласился, никак не подозревая, что тем самым полностью обрубает корни, связывающие его с Лаврой и академией.

* * *

А вот как сложились обстоятельства у Ростова. Оказалось, что его, уволенного, в зимнее время не имеют права выселить из ведомственного угла, и он решил этим правом воспользоваться. Но даже временную, даже черную, не мог он найти себе работу в поселке. И тогда Ростов решил проживать остатки своих сбережений. За это время следовало подготовиться к сдаче экзаменов за очередной курс. И в который уже раз он погрузился в нищенское существование.

В мае налегке в руках и карманах Ростов объявился у Евлогия. Они были рады друг другу – два одиноких, два бездомных странника…

– Сложен путь на земле, сложен.

– А ты уверен, что т а м будет менее сложен? – Пригнувшись, Ростов заглянул в горницу. – Ну что, живешь ты неплохо, и на службу ходить недалеко.

Евлогий стоял рядом, прикрыв глаза, он как будто усмехался.

– Тогда, т а м, – он взмахнул рукой в сторону далекого монастыря, – когда ты гостил, я, брат, и не думал, какой я счастливый, и насколько я был самоуверенно глуп… Здесь, знаешь, как вытрезвитель – и самому себя хорошо видать.

– Это, Родя, не от места зависит, это от надрыва, от страданий – вот и обнажается.

– Добро. Давай, обнажайся, умывайся,