– Пища та же, режим тот же – продолжение следует.

– Хвамилия?! На этап…

Засмеялись, обнялись в горестном порыве, и Ростов с печалью уловил худобу Евлогия, и особенно тягостно на этой худобе проступали вериги…

И точно так же, как в гостях у Пантюши, была ночь и было о чем говорить, хотя легче от говорильни не становилось. И все-таки вдвоем.

– И как ты тогда, в Саранске, терпел, как не прихлопнул меня?! Это было испытание – сидеть с таким шизиком, как я! – неожиданно вспомнил Евлогий.

Ростов промолчал. Ведь речь шла о сегодняшней его жизни, когда нет ни работы, ни жилья – и ты никому не нужен.

– Рабовладельческое государство – геноцид! Россия-мать, Россия… – И вдруг: – Слушай, брат, а что, переселяйся сюда, ко мне в скит – ты в одном углу, я в другом!.. Правда, тебе работать надо, не из-за денег, денег нам с тобой хватит, а чтобы не дергали, чтобы прописаться.

Ростов повел вокруг сонным взглядом, как бы оценивая здешнюю стесненность, но и тогда его ум еще не освоил полезности, что ли, предложенного. В рассеянности он прорабатывал одно: уже через месяц ему надо выехать из ведомственного угла.

Евлогий продолжал говорить, а Ростов и вовсе не воспринимал смысла слов. Однако в какой-то момент встряхнулся и спросил:

– Ты что сказал, я не понял?

– А что тут понимать – ты, брат, не слушал. Я сказал: поживи здесь и за лето попытайся устроиться, или с нашим батюшкой переговорим, может, при церкви кем-то сгодишься. Надо же институт окончить. Я не вижу другого решения: переселяйся и вместе будем искать выход…

Как никогда был по-деловому конкретен Евлогий. И Ростов поверил ему, поверил, что иного решения нет, иного и не намечается. Хоть какое-то движение – на полторы сотни километров ближе к Москве.

Вот так в один вечер и решилось.

О чем они думали, на что уповали и ради чего все это затевали? Казалось бы, только безвыходное положение, только товарищество – и все-таки не все здесь.

Евлогий, ушедший из мирской среды, а теперь оторванный от монастыря и академической братии, переживал не только одиночество, оторванность, он переживал поражение, крушение даже не идеалов, крушение возможностей. Ему требовалось, и подсознательно он искал этого, укрепление и утверждение веры – и искал он это в посторонней душе, которую оказался бы способен приобщить к вере, возвысить, чтобы произошло ответное устремление и чтобы и за счет этого устремления возвыситься и утвердиться самому.

Со своей стороны и Ростов потянулся в скит не только из безвыходности. Его влекла Москва, влекло общее дело. Хотелось отчаянного риска до самопожертвования. Влекло и творчество. И еще – был он одинок, и глухое одиночество нередко уже пугало его. Не хватало духовной крепости: и это тоже неизбежное – разобраться в своей душе. Ни поиски свои, ни свои сомнения он никогда никому не высказывал. Однако понять себя, понять духовную жизнь других – являлось делом предстоящего творчества, в которое он уже верил.

И все-таки поначалу оба не думали и не догадывались, что проживут в садовом скиту вместе почти полтора года.

«Господи, – нередко вздыхал Евлогий, – вот уж действительно: пути-то неисповедимые. Так все вдруг повернется, что и не удумаешь».

* * *

Евлогий как жил в своей горнице, так там и остался: здесь у него было много икон, железная жесткая кровать, большой стол, стул, одностворчатый маленький шкафчик для белья – все остававшееся пространство завалено и заставлено книгами.

В проходной-передней поселился Ростов. Здесь – кухня: ведро с водой, кухонный стол, плита с топкой, посудный самодельный шкафчик – и у входа настенная вешалка с большими литыми крючками. Под вешалкой в углу штабелем чемоданы Ростова, здесь же скрученная на день постель и раскладушка. Небольшое оконце упиралось в куст сирени.

Ростов положил на себя обязанности истопника.

Вскоре они предприняли и общее дело: купили войлочное покрытие и застелили пол, очень уж одолевали сырость и холод.

Евлогий по инерции все еще занимался академическими науками: языками, богословием, в частности, эсхатологией, готовился к службе в церкви, не забывая, впрочем, и о домашней молитве: молился он утром и вечером, молился днем и ночью.

У Ростова свои заботы. Воспользовавшись тем, что у Евлогия была старенькая печатная машинка, он навалился на свои рукописные статьи – вел доработку, редактуру, перепечатку, и скоро, что естественно, вошел в ритм творчества. Когда же он уставал, то переключался на подготовку к очередным экзаменам в институте, а когда и в этом деле упирался в отупение, занимался хозяйственными делами.

Естественно, старались не мешать друг другу. Но два-три раза в сутки сходились на большой чай. Нередко именно за чаем и впадали в бесконечно долгие беседы.

18

До Москвы добирались примерно за полтора часа – для Ростова это было мечтательное удобство. В любое время он мог побывать в институте, набрать книг, получить консультацию – и в тот же день возвратиться в скит.

И вместе они ездили в столицу. В таком случае Евлогий снимал подрясник, прятал волосы под шапку или под шляпу, прихватывал вечно увесистый портфель, и они, как туча, бородатые отправлялись в путь. И раз за разом для Ростова ширился круг московских знакомых.

Вместе зашли однажды и к сестре Елене – и Елена поразила Ростова своей особостью. Это было несчастнейшее, так воспринял, и уже озлобленное существо, и в то же время по-барски размашистое. Нос ее правильно-изящный как будто потянуло на переносице и с морщинками так и застыл. Глаза холодные, с наволоком, как если бы только что ее оскорбили – и залегла боль. Понятно, жила она в невысказанном страдании – и это корежило, раздирало ее изнутри.

И Ростов оговорил с ходу:

– Лена, нельзя страдать невысказанно, иначе, как вот я, станешь хмурой.

– Сегодня никто не выслушивает чужие страдания – даже родственники.

– Сестра, не надо. Все равно не обижусь – вера не велит. – И тотчас сорвался: – Ну что намазалась, как Арлекин?! Иди вместо клоуна на Цветной! Умойся.

– Не твое дело, – огрызнулась сестра и ушла в свою комнату. Вдвоем они посидели на кухне, сварили кофе, отдыхая и невольно наслаждаясь нормальным человеческим бытом. Но Евлогий спешил по своим церковным делам и уже скоро хлопнул дверью. Ростов на кухне допивал кофе, в уме прикидывая, как лучше распорядиться остатками московского времени.

Послышались шаги. Набросив на дверь цепочку, Елена точно потопталась в прихожей, заглянула в