ж ты – все как будто испепелилось… Хотелось смягчиться, хотелось улыбнуться, хотелось даже обнять отца и успокоить, но перед ним стоял отчужденный человек.

– На сегодня хватит, – холодно остановил сын. – Ты и так уже слишком далеко зашел. Только за «сморчков в беретиках» тебя следовало бы… наказать, не будь ты моим родителем. Можешь идти в милицию. На Лубянку, куда угодно можешь идти – ничего не изменится. Переселяться на частную я не намерен. Я эту квартиру разменяю – я решил. А вмешиваться в мою личную жизнь я не позволю. Пойми ты, я занят политикой, готовлюсь выступить против таких, как ты, сталинистов, и своротить меня с этого пути теперь уже никто не сможет, тем более – ты. Доживай, и помни свое место – куда ты лезешь… Никто не покушается ни на твою жену, ни на твою дочь, ни на твою квартиру, а вот по части «шабаша» – воздержись, отец, это я тебе говорю… И неужели ты не понимаешь, что от вас и от вашего коммунизма скоро останется свалка; вы все уже проиграли – будущего у вас нет. Ленивое тупое племя, променявшее своего Бога и свое Отечество на жирную бульонку…

Пули ложились кучно, убойно, и уйти из-под расстрела было уже невозможно. И только тогда, перед стрелявшим сыном, в состоянии последнего потрясения полковник Легин впервые до ясности был озарен: сами во всем и виноваты… вот и влепил по расчету артиллерийскую вилку: от всего отказались – и Бога своего и Отечество променяли на политический фетиш… все-то забыли, бросили на попрание свиньям – и землю, и крестьян, да что там – Россию затоптали и заплевал и… вот и взрастили на лжи, а теперь расплата – будущего у нас нет… И он вдруг ярко представил, в каком же неистовом московском Содоме прошла вся жизнь, а судя по сыну – то ли еще будет…

Рослый, большеголовый, как будто налитый свинцом, Легин старший незряче смотрел в пол – и уже не воспринимал сына: ни голоса, ни гнева, и только звон в ушах.

Ночью его разбил инсульт.

14

Весь последний год Степа взрослел. В этом убеждали себя и родители. Будучи единственным ребенком в семье, он привык считать себя центром вселенной. Именно вокруг него вращалось все, и он привык считать, что вокруг него и складывается любое семейное благополучие. С пеленок, когда между родителями лишь намечался раздор, каждый из них в эту прореху спешил подсунуть Степка – и оба неизменно умилялись: сын примирял. Рос сын и не сомневался, что все лучшее – ему, что и родители-то существуют – ради него. Ему же оставалось: быть лучшим – в окружении, в школе, на занятиях по языку и музыке. И если он лучший, то и в дальнейшем – весь мир будет вращаться вокруг него. И когда семья вдруг распалась, поначалу думалось – в шутку, но уже вскоре выяснилось – всерьез, первое, что Степу поразило – с ним-то никто не посчитался. Как-то вдруг он остался один, не причастный к окружающей его вселенной.

Миф центризма – рухнул. Отец даже не предложил союза, мать обрела первостепенного, тогда еще неведомого человека – любовника. Он же, вот так – в один день оказался никому не нужен. И Степок незамедлительно отозвался на событие – он прекратил всякие занятия в школе и дома, погрузился в думы; необходим был ответ на вопрос – кто же он есть на самом деле?

Степа не раз прибегал-врывался к всемогущему отцу, чтоб выкрикнуть громко в лицо: «Ты мой отец или нет?! Я – сын твой или нет?! Почему я тебе не нужен?!» Но стоило лишь глянуть на отца – на его занятость и казенную сосредоточенность, как тотчас все внутренние выкрики гасли, складывали крылья. Он умалялся перед отцом, ненужный и зависимый, потому что из отцова кошелька извлекалось их с матерью благополучие. А вскоре и вовсе – отец обзавелся новой семьей и уехал в загранкомандировку.

А мать? Мать трепыхалась и восклицала:

– Степок, ты уже взрослый – все понимаешь. Муж и жена paзошлись – в Москве половина семей распавшихся. Сам вот женишься – поймешь.

– Вы разошлись, но меня-то развести нельзя, мне что – удавиться?

– Степок, не задавай глупых вопросов! – с досадой пылила мать. Но хотя и пылила, но понимала, что сын в потрясении. Думать же об этом было страшновато, легче – вовсе не думать.

И конечно же, Елена понимала, что ее семейная жизнь кончена и не возобновится: такие, как Углов, уходят один раз; думать о Легине, как о семьянине, было бы смешно. Ведь она лишь пожалела его – так сама она считала, вовсе не признаваясь в том, что уже задолго искала подобной жалости.

Но как же это могло случиться, где причина этому? Возникал и такой вопрос, только отвечать на него было вязко. Да и оценивалось случившееся проще, обыденнее: жена изменила – семья распалась, и нечего городить о причинах. Старо как мир.

И все-таки был человек, который думал и об этом, который не мог не думать об этом – брат Родя, отец Евлогий.

* * *

От монастыря до железнодорожной платформы Евлогий бежал, как если бы мог он что-то исправить в быстротекущей свершенности. И только когда взбежал на переходной мост – остановился, еле переводя дыхание… Рельсы, рельсы серебряные, укатанные рельсы на север и на юг, бетонные платформы – и ни одной электрички, никакого движения. Низкие тяжелые тучи наносило с севера, но было тепло… И мгновенно вспомнился приезд сюда, когда решался вопрос – быть или не быть семинаристом, монахом. Он стоял тогда вот здесь же, на мосту, пытаясь понять, услышать или уловить волю свыше. Преследовала и гнала дерзкая неприкаянность; с другой стороны – он смутно догадывался, что без пут и вериг может со временем впасть в уныние, надломиться – и тогда… Там из петли вынули, здесь – не вынут. Именно на мосту, именно в тот час жизнь и смерть предстали равно естественными – требовалось лишь определить, выбрать продолжение. Именно тогда в короткую минуту он и понял, что человек слаб и без Бога ему не одолеть темную стихию. Да и смерть представилась всего лишь как проявление слабости человеческой. Человек умирает тогда, когда он соглашается на смерть, не видит целесообразности жить. Выход из тупика – или – естественный шаг в иной мир. И человек должен понять свой путь, справиться с выбором… Тогда он понял. Понял и на этот