Вера Петровна… Он нахмурился, одернул было себя за мягкотелость, но дело уже было сделано: сердце обмякло.

– Не надо, отец, я понял тебя, – предупредил сын. – Я, знаешь, поддошел, нервишки, надо бы к врачу, поглотать что-то… Братец с сестрой отпадают – это так, болонки, у меня от них голова болит. Но это пройдет… А с Верой Петровной – тут уж, прости, я ничего не могу поделать. Моя родная мать провела год в одиночке, там и уделали. И это я очень до трагедии перечувствовал, когда сам мотался по тюрьмам… Пойми, во имя матери я не имею права называть Веру Петровну мамой. Хоть на язык наступи… И так я это пережил, так обыграл, что теперь уже постоянно живу матерью. Она мне и лагерь пережить помогла. Я грудник, а мать – в одиночке… – Губы сына задрожали, глаза слезами набухли. – И это надо пережить… чтобы понять.

С минуту-две молчали.

– Да, пережить надо. И я – пережил. Я остался с тобой, с грудником. Год я выбивал ее из-под стражи – Ворошилов и помог. Хотя ее, наверно, и освободили, потому что конец был предсказуем. А я был нужен для финской кампании… Но ты, Саша, сегодня должен знать и другое. – Сын насторожился: кое-что из дела матери он знал, но хотелось знать больше – и он насторожился. – Запомни, дело все-таки было, дело серьезное, политическое, международное… Меня уже после войны краем ознакомили с этим делом, и тогда я убедился, что лишь каким-то чудом и сам не оказался в одиночке…

– Или ты хочешь сказать, что я – ребенок по расчету?

– Я хочу сказать то, что говорю, – холодно пресек отец. – Я любил твою мать, и у меня к ней были только человеческие чувства и отношения – и никакой политики. Я ей не врал, не обманывал ее, кстати, даже не изменял ей… Ну а если с ее стороны на первом плане было дело – суди сам, что из всего этого могло выйти. Особенно в условиях жестокого карательного режима.

– Вот я и говорю, ты смотришь на меня, как на жертву…

Губы отца сжались. Казалось, сейчас он брезгливо усмехнется и скажет, ну, резкость, ну, неприкрытую пошлость. Нет, не сказал.

– Продолжай. Что ты там еще заготовил? – И далее отец говорил монотонно, даже спокойно, но презрительный холод уже не сходил с его лица. – Я смотрел и смотрю на тебя не как на жертву, а как на своего первенца. Ты не знал нужды в быту – был одет, обут, сыт, благоустроен и ухожен; ты вовремя окончил школу, получил музыкальное образование, получил физическое воспитание; поступил в вуз – вот это и есть родительская любовь на деле, за что, кстати, необходимо быть хотя бы благодарным… Удивительная способность потреблять, полагая, что весь мир обязан быть поставщиком собственного потребления. Кстати, и у матери такая слабость была, по части потребления…

– Не удивительно, я ее сын, – с усмешкой заметил Легин-младший. – Давай договорим после, меня что-то тошнит. – И действительно, он зажал ладонью рот, его выворачивало.

* * *

Да, Легин старший пережил. Пережил он и ожидание собственного ареста, пережил он и три войны, пережил и разочарование в любви, казалось бы, зрелой и нелицемерной… А тогда остались мужики Легины с няней Верой. Она и растила сына лет до пяти, а когда навсегда уехала в деревню к погибающим родителям, ее воспитанник устроил такой бунт и так смертельно заболел, что отец кинулся вслед за нянькой – и привез ее уже на правах жены… И долго не мог понять он, чем же рознятся его жены и что это вообще такое – первый брак. Однако со временем он все-таки разобрался…

Ни одна душа в лагере не знала, что у Легина – мать еврейка. А если бы и знали, так что из того. В России смешанные браки никогда не осуждались. Но Легин сам не хотел, чтобы знали. До времени он таился – зато каким же опытом обогатился за счет такой утайки! Он с особым восторгом убеждался, что это очень удобно – быть своим и в то же время Легиным да еще Ивановичем. Оставалось выяснить – это всерьез или мистификация? А вот выяснить это, оказалось, не так-то просто. И только в лагере в период свинцовых дней он воспламенился ненавистью и местью – за мать, за себя: око за око… Но даже по форме оставаться все тем же Ивановичем было приятно и курьезно; он и крестился, думалось ему, под манией сохранения тайны. В это время Легин и начал переоценивать всемогущую прелесть псевдонимов, когда Бронштейн вдруг становится Троцким, Губельман – Ярославским, Эпштейн – Яковлевым, а писатель Аронов – Рыбаковым – и все они русские… А может, это только экзотика, а может, что-то другое? Но решение оставаться православно-крещеным и не посещать церкви было, с одной стороны, неожиданным, но с другой – и по существу – закономерным.

* * *

Легин не выходил из квартиры. Сумрачный и больной, он выбирался на кухню: ел, пил, что хотел и когда хотел, бросал грязную посуду – и вновь скрывался за дверью. Все это можно было бы понять и пережить, если бы хоть как-то он общался с Верой Петровной. Но не возмущаться же действиями сына, которому и лет под тридцать, и за плечами его шесть лет политической тюрьмы. И Вера Петровна предпочла хорониться в своей комнате.

Во время последней встречи отец сказал:

– Скоро месяц, а ты без документов, без прописки, да что там, ты не выходишь из квартиры… Я понимаю, от такой контузии нелегко прийти в себя, но ты реши, как хотя бы бюрократически оформить твое пребывание в Москве, иначе могут выслать – и тогда выберут место жительства не по твоему желанию.

Сурово и холодно смотрел сын.

– Вот и иди, оформи, а я буду жить здесь, могу я жить здесь?

– Можешь, – ответил отец. – Эта комната твоя… Я ходил в органы – никаких, только после реабилитации.

– Плохо ходил, – проскрипел сын. И совсем печально заключил-добавил: – У меня болит голова, у меня нет сил выходить из квартиры, да и как я буду смотреть на эти протокольные хари, на гадюшник; я не знаю, куда мне идти, куда ехать, что просить, что делать, меня колотун бьет при одной мысли, что надо оформить, получить паспорт и где-то прописаться…

Отец слушал и грудь ему распирало досадой и болью – от собственной беспомощности. Ведь если раньше полковник Легин что-то мог