Я забыла, с кем живу.

За завтраком в конце недели меня повело от паштета. Я переждала, глядя в скатерть, отпила воды и подняла глаза.

Корнелия смотрела на меня через стол. Она отставила чашку, сложила руки и прошлась по мне взглядом сверху вниз.

— Дитя моё, — сказала она нежно. — А когда у вас в последний раз были крови?

Глава 7

Я застыла с чашкой отвара в руке. Опустила глаза, пошевелила губами, будто подсчитывая про себя дни, и медленно подняла на неё растерянный взгляд.

Играть растерянность мне почти не пришлось. Я готовила эту новость к подаче, а её выхватили у меня из рук сырой.

— Я… не уверена, миледи. Кажется, давно.

Вилка Дэмиана звякнула о тарелку. Он переводил взгляд с меня на мать, и на его лице отразилось понимание.

— Амалия. Ты хочешь сказать…

— Она ничего не хочет сказать, — оборвала Корнелия и поднялась из-за стола. — Говорить будет лекарь.

Дальше дом пришёл в движение, и моего участия в нём не требовалось. Послали за лекарем. Меня увели наверх, уложили, укрыли и запретили вставать, будто я сделалась стеклянной за один завтрак. Корнелия распоряжалась в коридоре, и голос у неё звенел, как её ключи.

Лекарь Брандт приехал к полудню: сухой старик с холодными пальцами и запахом аптечной горечи. Он мял мне живот, считал пульс, заглядывал в глаза, оттянув веко, и задавал вопросы, от которых Фелма покраснела бы до слёз. Я отвечала спокойно, потому что уже проходила через всё это.

— Что ж. — Он вытер руки поданным полотенцем и повернулся к двери, за которой стояла Корнелия. — Можете войти, миледи.

Корнелия вошла первой, Дэмиан за ней.

— Леди Эшфорд в положении. — Брандт сложил полотенце. — Недель пять, полагаю. К весне ждите.

Пять недель. Я лежала с приличным случаю смущённым лицом и держала это число зубами. Пять недель назад была свадьба. И ночь гона была шесть недель назад. Одна неделя разницы, которую не разглядит ни один лекарь на свете, а весной дитя попросится на свет по драконьему счёту, все скажут: первенец поторопился, бывает.

Я выдохнула. Медленно, через нос, чтобы никто не заметил, какой груз вышел из меня с этим выдохом.

— Предписания простые, — продолжал Брандт, укладывая инструменты. — Покой, воздух, никаких волнений. Никаких верховых прогулок. Стол лёгкий. И, разумеется… — Он повернулся к Дэмиану и посмотрел на него поверх очков со значением, отработанным за сорок лет практики. — Полный покой, лорд Эшфорд. Вы понимаете меня.

— Разумеется, — сказал Дэмиан с такой готовностью, что Брандт моргнул.

Вот и всё. Прикрытие мне выписали, печать поставили, и муж принял его с облегчением, которое разглядела в комнате только я. До самых родов моя спальня принадлежала мне одной, и заверил это лекарь с сорокалетней репутацией.

— Наследник, — сказала Корнелия.

Она произнесла это слово так, что стало понятно — ей это важно. Потом подошла, села на край моей кровати и взяла меня за руку. Глаза у неё блестели, и я готова поклясться: блестели искренне.

— Умница. Умница, девочка моя.

Девочка моя. Не дитя моё, заметьте. Я поднялась в цене на целое обращение.

Дэмиан стоял в ногах кровати и смотрел на меня во все глаза. Потом обошёл кровать, опустился на колено, взял мою свободную руку и прижал к губам. Надолго.

— Спасибо, — сказал он глухо.

И вот что странно: это было искренне. Мужчина, получивший наследника, благодарен той, что его принесла, как благодарен игрок кости, выбросившей шестёрки. Кости он тоже целует.

К вечеру о новости знал весь дом, назавтра вся округа.

Корнелия в тот же день села за письма. Я насчитала четыре: отцу, как положено, свёкрам её покойной сестры, старой подруге в столицу. Четвёртое письмо она писала дольше всех, дважды начинала заново, а адрес надписывала, прикрыв лист ладонью.

Люциану, стало быть. Интересно, миледи, что в этой новости требует таких тщательных формулировок. «Поздравьте нас» пишется в два слова.

Меня же с этого дня начали беречь.

Слово было ласковое, а на деле вокруг меня сомкнулась вторая клетка, поменьше первой. Вставать поздно. Гулять только по парку и только с сопровождением. Верхом нельзя, кобылу в яблоках увели на дальнюю конюшню. За стол мне теперь подавали отдельно: протёртое, паровое, полезное. Корнелия лично составляла мой день, будто караульное расписание, и щелей в нём не оставалось.

От отца письмо пришло через неделю, толстое. Он писал, что новость застала его на выезде, что он немедленно выпил с гарнизонным полковником лишнего и не жалеет, что Фелма ревела от счастья в голос и перебила на радостях посуду. В конце, отдельной строкой, стояло: «К родам приеду, не спорь. Внука без меня не называть».

Я прочла письмо трижды и спрятала под кулон матери, в один ящик.

К родам приеду. В прошлой жизни он тоже приезжал: держал внука, как вазу, боялся дышать. У этого письма всё ещё был шанс сбыться слово в слово, и ради этого шанса я жила в караульном расписании Корнелии, тихая, как мышь под метлой.

Я сопротивлялась в одном месте, зато насмерть.

— Библиотека, миледи. Лекарь Брандт сам сказал: лёгкие занятия полезны, дурные мысли вредны. Без книг у меня дурные мысли.

Корнелия посопротивлялась для порядка и уступила. В конце концов библиотека в доме, под крышей, под присмотром. Плацдарм в одиннадцати шагах от кабинета остался за мной, и это была единственная моя победа за неделю. Мне хватило.

Корнелия взялась за приданое сама.

По вечерам она сидела в малой гостиной с пяльцами и вышивала на крохотных распашонках герб Эшфордов, серебром по белому. Работала она красиво, стежок к стежку, и лицо у неё над пяльцами делалось мягким и молодым.

Я сидела напротив с книгой и смотрела на её руки поверх страниц.

В прошлой жизни Тео носил эти распашонки. Я помнила серебряный герб, замусоленный у ворота, потому что он вечно тянул его в рот. Эта же женщина вышивала. Эта же женщина потом натравила на нас Сайласа.

Она поймала мой взгляд и улыбнулась.

— Первому внуку — всё лучшее, — сказала она. — Вы что-то бледны, дитя моё. Велеть подать отвар?

— Благодарю, миледи. Просто задумалась о будущем.

— О будущем думать вредно. — Она откусила нитку. — Будущее делается само, если в настоящем всё делать