за палец и улыбался кривой улыбкой, одним зубом, и я во сне знала, что нельзя подходить, потому что если подойду, всё кончится.

Разбудил меня стук.

Я села рывком, с колотящимся сердцем, босиком дошла до двери и распахнула её раньше, чем успела подумать, кто может стучать в такой час и почему у меня дрожат руки.

За дверью стояла Корнелия. Одетая, причёсанная, со свечой.

— Не спите, дитя моё? Вот и славно. — Она вошла, не дожидаясь приглашения, и поставила свечу на стол. — Сядьте. Перед тем как вас начнут одевать, нам нужно поговорить о вашей брачной ночи.

Глава 5

Я села. Корнелия расположилась напротив, поставила свечу между нами и сложила руки на коленях. За окном ещё стояла темень, и в стекле отражались два наших лица, её спокойное и моё мятое.

— Вы умная девочка, поэтому я буду коротка. — Она говорила вполголоса, гладко, заранее сложенными фразами. — Сегодня вы войдёте в род. С этого дня всё, что было до алтаря, остаётся до алтаря. Вы понимаете меня?

— Не совсем, миледи.

Понимала я прекрасно. Просто хотела, чтобы она произнесла это вслух, своими губами, в пять утра, при свече.

— Мой сын горд. — Корнелия наклонилась ко мне через свечу. — Мужчины не любят напоминаний о том, чем они не распоряжались. В вашей спальне не было никакого дракона, дитя моё. Ни сегодня не будет, ни через год, никогда. Ни словом, ни вздохом, ни взглядом. Для мужа вы начинаетесь этой ночью.

Свеча потрескивала. Я смотрела на её руки, ухоженные, спокойные, с обручальным кольцом вдовы, и думала: вот этими руками ты через полтора года подпишешь Сайласу мою смерть, а сейчас учишь меня, как вздыхать в постели твоего сына.

— Я поняла, миледи.

— Будьте с ним ласковы. Мужчину привязывает не красота, запомните это, красота приедается. Мужчину привязывает покой. — Она поднялась и оправила юбки. — И ещё, милая. После обряда, я полагаю, вы исполните традицию до конца.

— Чешуя перейдёт роду, миледи. Как положено.

— Вот и славно. — Она взяла свечу, у двери обернулась, и голос её потеплел на градус. — Добро пожаловать в семью, Амалия.

Дверь закрылась. Я сидела в темноте и слушала, как удаляются её шаги и звенят ключи.

Добро пожаловать в семью.

Одевали меня долго, вчетвером.

Нижние юбки, корсет, чулки, само платье, тяжёлое, как хорошая кольчуга. Ворот, поднятый по требованию Корнелии, стоял под самым подбородком и закрывал шею целиком. Я была ему благодарна: под ним не видно было, как я сглатываю.

Кулон матери я надела под лиф, на голое тело. Фелма увидела и ничего не сказала, только поджала губы, чтобы не разреветься раньше времени. Разревелась она на фате.

— Красавица, — всхлипывала она, расправляя кружево. — Всем красавицам красавица. Мать бы поглядела…

— Фелма.

— Молчу.

Отец ждал внизу, в парадном сюртуке, с орденской лентой, которую надевал трижды в жизни. Увидел меня на лестнице и встал по стойке, как на смотре. Только желваки выдали.

— Ну, — сказал он. — Ну.

И больше ничего не сказал, а предложил мне руку.

В карете отец молчал. Смотрел в окно, на мокрые поля, и держал мою руку на своём колене, накрыв сверху ладонью, как в детстве, когда мы ездили к бабке в горы и я боялась обрывов. Так и доехали, не сказав ни слова. Всё нужное мы сказали вчера в саду, а ненужного он говорить не умел.

Храм был набит битком: провинция съехалась вся, до последнего захудалого рода. Пахло воском, ладаном и мокрой шерстью, у дверей толпились те, кому не хватило мест. Я шла по проходу под руку с отцом, и по сторонам поворачивались головы, ряд за рядом, как колосья на ветру.

У алтаря ждал Дэмиан. Красивый. В синем с серебром, причёсанный волосок к волоску, и улыбался он мне так, что три дамы в первых рядах приложили платки к глазам.

В прошлой жизни я шла по этому проходу и не чувствовала пола под ногами. Я смотрела на него и думала: за что мне такое счастье. Дословно так и думала. Вот именно этими словами.

Теперь я шла и считала. Шагов до алтаря тридцать два. Свидетелей две сотни. Полтора года до плахи, если позволить.

Отец передал мою руку Дэмиану. Ладонь у жениха была холодная и чуть влажная, и я отметила это с удовольствием: нервничает. Не из-за меня, понятно. Из-за двух сотен свидетелей и матери в первом ряду.

В третьем ряду, между матерью и какой-то тёткой в лиловом, сидела Селестина. Лицо у неё было прилежное и праздничное. Только пальцы работали: они выдёргивали из кружевного платочка нитку за ниткой и складывали их на колено.

Я поймала себя на том, что смотрю на эти пальцы с сочувствием. Рви, милая. Знала бы ты, как охотно я отдала бы его тебе прямо сейчас, вместе с лентой, кольцами и матушкой в придачу.

Жрец связал нам запястья серой лентой и начал читать. Я стояла, смотрела на огонь алтаря и повторяла за ним слова обряда безэмоциональным голосом.

На середине обряда я почувствовала взгляд. Не общее внимание зала, к нему я притерпелась за день, а один взгляд, тяжёлый и точный, между лопаток.

Я не обернулась. В нужном месте я сказала «да».

— Да, — сказал Дэмиан.

Пусть так.

Лента развязана, кольца надеты, толпа выдохнула и захлопала. Дэмиан наклонился и поцеловал меня. Поцелуй был бережный и рассчитанный на публику, и публика одобрительно загудела. Губы у него были мягкие.

Я улыбалась. Фата, слава небу, смягчает любую улыбку.

Мы шли обратно по проходу под гул и поздравления, и у самых дверей я его увидела.

Комендант стоял в стороне от толпы, у колонны, в парадном тёмном мундире. Гости держались от него на три шага, будто у колонны топилась печь. Он смотрел на нас. На меня.

Локоть Дэмиана под моей рукой сделался деревянным. Где-то позади шумно набрала воздуха Корнелия.

Я наклонила голову, приветствуя, как положено приветствовать дракона. Он не ответил. Просто смотрел, и взгляд у него был равнодушный, поверх всего свадебного шума.

Тебя звали из вежливости. Звали и молились всем домом, чтобы ты не пришёл. А ты явился.

Пир накрыли в большом зале, на две сотни приборов. Коменданта усадили по правую руку от Корнелии, на место, которое спешно освободил какой-то барон. Первые полчаса зал