шла подо мной смирно, парк стоял в утреннем тумане, и Дэмиан рассказывал: про соседей, про планы перестроить конюшни, про столичные новости. А потом, между делом, поворачивал к другому:

— Отец пишет тебе? Как он там, в своих заботах?

— Пишет. Жалуется на секретаря и на погоду.

— Тяжёлая ноша, наместничество. — Он покачал головой с сыновним сочувствием. — Налоги, рекруты, поставки, и за всё отвечай головой. Помощников-то у него довольно? Кому он доверяет из своих?

— Я в его дела никогда не входила, Дэмиан. Женщине они скучны.

— И правильно. — Он улыбнулся и сменил тему.

Через прогулку он возвращался к этому снова, всякий раз с другого бока: а велика ли у отца канцелярия, а часто ли он ездит по гарнизонам, а кто ведёт его переписку со столицей. Вопросы были невинные, тоном скучающим, и полтора года назад я отвечала бы на них не задумываясь.

Теперь я отвечала не задумываясь и пусто, понимая прекрасно, что мой муж собирал информацию о моем отце по крупицам. Будто делал это для кого-то, и даже не прятался, потому что от жены прятаться незачем.

Спрашивай, милый. Я тебе даже помогу. Ближе к делу я подскажу тебе такое, от чего вся ваша постройка ляжет набок.

Отсмеявшись, я прикинула на пальцах. Женскими днями можно прикрываться неделю. Потом усталостью, головной болью, поездкой к портнихе. Месяц я протяну. А через месяц, если ночь гона сделала своё, прикрытие мне выпишет лекарь, и оно будет действовать до самых родов.

Если сделала. Об этом «если» я запрещала себе думать.

Недели пошли одинаковые, хоть заводи их по часам.

По утрам завтрак втроём. Потом Корнелия занималась домом, Дэмиан бумагами или отъездами, а я осваивала ремесло молодой леди Эшфорд: отвечала на поздравительные письма, принимала соседок, выучила, кто из них с кем не разговаривает и почему. Соседки находили меня прелестной. Я и была прелестной: слушала, распахнув глаза, и мотала на ус всё, что сыпалось из них вместе с крошками печенья.

Сыпалось щедро. Баронесса Клов, самая частая гостья, приходила парой со своей золовкой, и вдвоём они покрывали сплетнями всю провинцию.

— А комендант-то всё сидит, — говорила баронесса, принимая третью чашку. — Из управы не выходит. Весовщиков затребовал, всех до одного, с книгами за три года. Мой Готфрид говорит: к зиме половина пристани по миру пойдёт.

— И поделом, — поджимала губы золовка. — Довешивали.

— Все довешивают, душа моя. Не всех проверяют.

Я разливала отвар и слушала. Комендант сидел в управе, тряс весовщиков, и провинция уже поняла главное: он приехал надолго и копает подряд. Для Эшфордов это значило одно, для меня совсем другое, и своё «другое» я убирала подальше, к прочим запретным мыслям.

— А младшая Арджент, слышали? — Баронесса понизила голос до сдобного шёпота. — Заказала у ювелира мужской перстень. С гравировкой. Сама выбирала камень, час просидела.

— Жених? — ахнула золовка.

— В том и дело, что жениха нет. Спрашивается, кому.

Обе повернулись ко мне, полные надежды: молодая леди Эшфорд дружна с Арджентами, вдруг знает. Я развела руками и предположила, что перстень для лорда Люциана, к юбилею. Дамы разочарованно согласились.

Ключей мне не дали.

— Хозяйство пока останется на мне, дитя моё, — сказала Корнелия, когда я со всей почтительностью спросила о своих обязанностях. — Вам надо освоиться. Успеете ещё, наносите этих ключей на своём веку.

Она похлопала меня по руке и удалилась, звеня. Я поклонилась ей вслед. Освоиться. В переводе с её языка: в этом доме ты гостья с кольцом, и не забывай об этом.

Я и не забывала. Я помнила об этом каждый раз, когда проходила мимо светлых дубовых дверей кабинета, куда меня по-прежнему не звали.

Дважды за месяц Дэмиан возвращался из своих отъездов затемно.

Я не спала и слышала: копыта по брусчатке, голос конюха, шаги по лестнице мимо моей двери, к своей гардеробной. Наутро он был свеж, любезен и говорил, что засиделся у Реннера за картами.

После второго раза он зашёл пожелать мне доброй ночи прямо с дороги и наклонился поцеловать в лоб. От его сюртука пахло лошадью, мокрой пылью и, тонко, поверх всего, тёплыми духами. Я уже встречала этот запах. Им обдало меня на собственной свадьбе, вместе с поздравлениями и пожеланием счастья.

— Хорошо съездил? — спросила я.

— Скучно. — Он зевнул в кулак. — Реннер стал скверно играть. Спи, дорогая.

Я послушно закрыла глаза. Скверно играет твой Реннер, милый. Зато ты играешь всё лучше.

От отца пришло письмо: доехали благополучно, Фелма ревела до самой заставы, секретарь без него окончательно запустил дела, сплошные радости. В конце, после подписи, стояла приписка: «Пиши живое».

Я села и написала ему живое. Про кобылу в яблоках, про соседку, которая красит брови углём и от дождя они текут, про то, что здешняя кухарка кладёт в тесто вдвое меньше масла, чем наша, и пироги у неё получаются постные, как её лицо. Письмо вышло на четыре страницы. Запечатывая его, я поймала себя на том, что улыбаюсь.

Пусть читают. В этом письме не было ничего, кроме дочери, которая скучает. И это тоже была правда, просто не вся.

А на исходе четвёртой недели меня замутило от копчёного гуся.

Гуся подали к обеду. Я наклонилась над тарелкой, вдохнула и еле успела поднести к губам салфетку. Комнату повело, во рту стало кисло, и пришлось долго и старательно дышать носом, глядя в скатерть.

— Вам нехорошо, дорогая? — спросил Дэмиан.

— Душно, — сказала я. — Прошу простить.

Наутро та же история вышла с кофе. Любимый запах встал поперёк горла, чашку пришлось отодвинуть и попросить отвара. День спустя я разревелась над письмом соседки, над списком гостей к её именинам, ревела четверть часа и не могла объяснить себе почему.

Я узнала их сразу, по первой же дурноте. С Тео начиналось именно так: гусь, кофе, слёзы на ровном месте.

Вечерами я запирала дверь, ложилась, клала ладонь на живот и лежала так подолгу. Там ничего ещё не чувствовалось, ни толчка, ни тяжести, одна моя ладонь и тишина. Но я разговаривала с этой тишиной.

Здравствуй, говорила я ей. Здравствуй. Это снова я. Иди ко мне, маленький, я всё решу, иди. Больше тебя никто не обидит.

Днём я это счастье прятала. Затягивалась, ела через силу, дурноту списывала на духоту и погоду. Мне нужно было время: собраться, обдумать,