и от этого чужим. Розы качались от легкого ветра. Белый камень дорожек почти светился. Где-то журчала вода. И во всем этом была какая-то болезненная торжественность.

Как на кладбище, где очень богатые люди решили, что смерть тоже должна выглядеть красиво.

Потом я увидела постаменты.

Много.

И людей на них.

Я остановилась так резко, что Алекс чуть не налетел на меня плечом.

Нет.

Нет.

Нет!

На первом лежал незнакомый мужчина.

На втором — женщина.

На третьем...

У меня перехватило дыхание.

Аина.

Тихая. Сложив руки на груди. Спокойная. Слишком спокойная. Ее коса была уложена на плечо, лицо — как у спящей, которую вот-вот позовут к завтраку. Только вот я уже знала: так не бывает.

Чуть дальше — Пегой.

Еще дальше...

Я перевела взгляд и поняла, что если сейчас увижу еще кого-то, то либо закричу, либо начну все ломать.

— Это что? — спросила я.

Голос получился хриплым. Чужим.

— Усыпальница, — тихо сказал Алекс.

Очень красивое слово. Очень страшное. Я медленно повернулась к нему.

— Что значит “спит”?

Он провел ладонью по лицу. Усталым, взрослым жестом, которого я не помнила за ним раньше.

— Это не сон как сон. Они... ушли внутрь. В личные миры. Их тела здесь. Разум — нет. И пока никто не смог вернуть тех, кто провалился столь глубоко.

У меня в висках застучало. Слишком много. Слишком быстро.

— И твой брат...

— Да, — сказал он. — Он тоже здесь.

Я перевела взгляд чуть в сторону.

И увидела.

Второго Алекса.

Того, что лежал неподвижно среди роз, будто просто прилег отдохнуть и сейчас проснется. Только я уже знала: не проснется. Не сам. Не просто так. Не сейчас.

У меня внутри что-то оборвалось.

Не громко.

Тихо.

Просто очередная нитка.

Я смотрела на спящих друзей, на белый камень, на розы, на этот невыносимо красивый сад и понимала, что все гораздо хуже, чем мне казалось.

Гораздо.

Потому что это была не смерть.

Смерть хотя бы честная.

А это...

Это было что-то другое.

Что-то, после чего человека нельзя ни оплакать толком, ни отпустить.

Я долго молчала.

Потом спросила:

— Сколько?

Алекс понял сразу.

Очень медленно поднял на меня глаза.

— Семьдесят лет, — сказал он. — Тебя не было семьдесят лет, Лиз.

Глава 8. Корона где-то рядом

Семьдесят лет.

Я повторила это про себя раз. Потом еще один. Потом еще.

Ничего не изменилось.

Цифра не стала меньше. Не стала понятнее. Не перестала быть издевательски реалистичной.

Семьдесят лет — это не “долго”. Не “очень долго”. Это целая чужая жизнь. Это время, за которое ребенок становится стариком, старик — пылью, а война — учебным параграфом в книжке, который читают, ковыряя ногтем угол страницы.

А я, получается, все это время спала.

Где-то внутри меня мелькнула очень глупая мысль. Такая глупая, что даже почти смешная.

А сессию в колледже мне теперь как пересдавать?

Я чуть не хохотнула.

Очень вовремя.

Прям среди Усыпальницы, между спящими друзьями и розами, которые, кажется, росли не из земли, а из какой-то очень дорогой, эстетично оформленной трагедии.

Алекс внимательно смотрел на меня.

Ждал.

Наверное, он ожидал слез, истерики, крика, вопросов, молчания — чего угодно. Я и сама не знала, чего ожидать от себя. Но после всего, что уже успело со мной случиться, психика, похоже, выработала новую тактику: сначала тупо зависнуть, а потом уже решать, как именно страдать.

Я вдохнула.

Выдохнула.

И очень спокойно, даже слишком спокойно, спросила:

— А кофе у вас тут есть?

Алекс моргнул.

— Что?

— Кофе. Черный. Крепкий. Желательно ведро. Потому что если я сейчас не выпью чего-нибудь очень бодрящего, то либо решу, что это сон, либо начну орать, а у вас тут, судя по всему, место приличное.

Он смотрел на меня еще секунду, потом вдруг коротко, почти болезненно усмехнулся.

— Это точно ты.

— Сомнительный комплимент после таких-то высказываний, но ладно.

Сад вокруг по-прежнему давил красотой. И спящими. Особенно спящими. Я не могла отвести взгляд от лица Аины. От деда Пегого. От еще нескольких фигур, которых не сразу узнавала, но уже понимала: они были нашими. Были рядом. Были живыми. А теперь лежали в этом странном, роскошном, пугающе спокойном месте, и весь мир почему-то продолжал существовать, как будто так и надо.

— Мы поговорим в замке, — тихо сказал Алекс. — Тут... не лучшее место.

Я кивнула.

Очень правильная формулировка.

Потому что “не лучшее место” можно было отнести примерно ко всему, что со мной происходило с момента пробуждения.

Мы пошли назад по дорожке, а я все время ощущала затылком этот сад. Как будто Усыпальница смотрела мне в спину и очень вежливо намекала: не расслабляйся, девочка, у нас тут все еще есть, чем тебя добить.

По дороге я успела заметить еще одну вещь.

Люди.

Точнее, те, кто попадался нам по пути в замке.

Они кланялись.

Очень ненавязчиво. Без театра. Но вполне отчетливо. И все до одного смотрели на меня так, будто знают, кто я. Или думают, что знают. Или им приказали думать, что знают. И от этого было уже не просто неуютно, а откровенно мерзко.

Я не люблю, когда на меня смотрят с благоговением.

С раздражением — пожалуйста. Со злостью — привычно. С интересом — терпимо. Но вот это вот “ах, она” мне всегда хотелось лечить хорошей встряской.

Лана — или Вета-но-не-Вета, господи, как же это странно, — шла чуть позади. Тихая. Собранная. Напряженная. И если бы я не знала, как выглядит страх, решила бы, что она просто очень дисциплинированная. Но нет. Девочка меня боялась. Не до ужаса, конечно. До какого-то благоговейного трепета, который на самом деле даже хуже. Ужас можно выбить правдой. А вот трепет — это уже системная ошибка.

Мы вошли в зал, который, наверное, должен был считаться чем-то вроде малого кабинета или гостиной для очень важных разговоров. Светлый камень, высокие окна, длинный стол, кресла, слишком много воздуха и еще один букет белых роз, на который я посмотрела так, будто он лично был виноват в происходящем.

— Я так понимаю, тут любят цветочки, — пробормотала я.

— Это сад памяти, — отозвался Алекс.

— А. Ну тогда ладно. — Я села в кресло и тут же поморщилась. Слишком мягкое. — Хотя нет, не ладно. Все равно перебор.

Через минуту передо мной действительно поставили кофе.

Не ведро. Но кружку большую. Черный. Горячий. Я посмотрела на него почти с нежностью с наслаждением вдыхая мягкий аромат.

— Вот теперь можно и разрушать психику дальше, — сказала я и