и сломленный, убеждённый, что жизнь моя кончена. Ни за что на свете мне и в голову не пришло бы, что мы с Джилл можем быть кем-то, кроме счастливых и быть вместе. Весь день на работе я имел дело с чужими проблемами и невзгодами, с безумием и несправедливостью и откровенной жестокостью жизни, поэтому дом для меня был убежищем, укрытием, где я мог расслабиться и окунуться в любовь и безопасность личной жизни. На Джилл и наш совместный быт можно было положиться. Она давала всему смысл. Она давала смысл мне — давала нечто, о чём заботиться, что ждать с нетерпением. Она была кем-то, о ком заботиться и кого любить, и кем быть любимым и о ком заботились. Джилл и наш брак стали фундаментом моей жизни, и когда это было отнято, весь дом рухнул на меня. Я и раньше испытывал боль, но не такую. Это было жестоко и безжалостно — резало прямо до кости, до самой сердцевины того, кем я был. От такой раны не исцеляешься. Учишься жить с ней, не давать ей тебя убить, — но не исцеляешься.

Как по сигналу, зазвонил мобильный. По определителю я понял то, что уже подозревал. — Привет, — сказал я в ответ.

— Привет, это я. Просто хотела сообщить, что Лу покормлен и мы немного посидели. Он мурлычет, довольный как кот.

— Он скучает по тебе.

— Я тоже скучаю по нему. — Она прочистила горло. — В общем, он покормлен, так что…

Мёртвая тишина повисла между нами как выпотрошенный труп. Тишина. Я никогда не мог понять, люблю я её или ненавижу.

— Ты здесь? — спросила она наконец.

— Да, прости. — Я встал с кровати и подошёл к окну. В дожде и темноте там почти ничего не было видно. — Я снял комнату здесь в одном месте, должен увидеть Калеба завтра.

— С ним всё в порядке?

— Насколько знаю — да.

— А ты? С тобой всё хорошо?

— Тебе не всё равно?

— Не могу представить, зачем бы я спрашивала, если бы было всё равно.

Я крепко зажмурил глаза, пытаясь отогнать воспоминания. — Я буду в порядке, — сказал я ей. — Если я выжил в последние несколько месяцев, то переживу всё что угодно.

— Мне тоже было нелегко, знаешь ли.

— Ты сама этого хотела, Джилл, не я.

Я слышал, как она дышит в трубку, и представил, как она закрывает глаза и пальцами свободной руки щиплет переносицу — что она так часто делала в моменты стресса или раздражения. — Ладно, я не хотела вступать в серьёзный разговор.

— Знаю. Боже упаси, правда?

— Я просто спросила, всё ли с тобой в порядке, я беспокоюсь о том, что за чёрт ты там делаешь с Калебом, и — знаешь что — забудь, мне и так нужно уходить, у меня дела дома. Зайду ещё раз завтра и…

— Джилл, — услышал я себя, рука сжала трубку до боли, — мне нужно…

Она ждала — может быть, в надежде, что я найду нужные слова.

Я надеялся так же отчаянно и вместе с ней — но они так и не пришли.

— Мне надо идти, — сказала она тихо.

— Вернусь как можно скорее.

— Осторожнее. Калеб — он болен, Деррик. Он опасен.

— Калеб и мухи не обидит.

— Но ведь ты не муха, не так ли?

Как ни горько это признавать, это был самый длинный и цивилизованный разговор с женой за многие месяцы. Говорить по телефону всегда было немного легче, полагаю, — шрамов не видно так, как в лицо, — но боль, причинённую друг другу, всё равно слышишь и чувствуешь, потому что носишь её с собой всегда. Я поймал себя на том, что тоскую по временам, когда нам было хорошо, — когда, скучая по Джилл, я мог найти утешение в знании, что это всегда только вопрос времени, прежде чем снова окажусь в её объятиях, в безопасности её любви. Теперь она казалась потерянной для меня за непреодолимыми расстояниями — живой, но недосягаемой.

— Как это случилось? — спросил я. — Как мы сюда пришли?

— Мы устали. — Её голос перехватило. — Я думаю, мы просто устали.

— Разве мы прошли весь этот путь, чтобы теперь выбросить его?

— Это не так просто.

— Да, просто.

— Нет, не просто.

— Я хочу вернуться домой, Джилл. Позволь мне вернуться домой.

— Деррик…

— Ты правда не хочешь меня назад? Правда?

— Я не могу сейчас. Прости, просто не могу.

Я отвернулся от окна и подставил буре спину. — Хорошо.