Пока это было всё, что мы оба могли: пытаться.

Не отпускай Джилл. Эта любовь сдерживает это, понимаешь? Это единственное, что даёт тебе шанс в борьбе, и даже тогда…

И это был настоящий вопрос. Достаточно ли любви? Достаточно ли она сильна? Достаточно ли реальна? Выжило ли её достаточно?

Рука моя переместилась ниже на зад Джилл. Я обхватил его, сжал.

Она шевельнулась, повернула лицо в мою сторону, не поднимая головы, и открыла сонный глаз. — Который час?

Я пожал плечами в лунном свете. — Поздно. Или рано, наверное.

— Ты в порядке?

Не отвечая, я нежно похлопал её по заду.

— Я здесь, — сказала она сонно — как будто я каким-то образом усомнился в её существовании. Она опустила ближайшую руку мне на колени; пальцы нашарили и принялись изучать мои боксёры, пока не нашли то, что искали. Глаза её закрылись, но руки не останавливались, а свободной рукой она слепо потянулась к ночному столику, открыла ящик, нашла небольшой тюбик смазки и протянула мне.

Когда я потянулся за ним, что-то на стенах отвлекло меня. Я напрягся, почти дёрнулся — решив, что это кровь, разбрызганная вокруг, как в том коттедже. Но это были лишь тени, медленно скользящие по спальне. Джилл почувствовала напряжение, и рука её на мне ослабела, но через несколько секунд снова пришла в движение. Молча она вытащила из-под головы одну из подушек и подложила под живот, выгнула спину и подняла ягодицы.

Я задрал ночную рубашку ей на бёдра, выдавил смазку на пальцы и нанёс ей и в неё — прислушиваясь к тому, как её дыхание участилось и как вырвался тихий стон.

Я сбросил боксёры и подвинулся за ней.

Позже, когда всё кончилось и Джилл ушла в ванную принять душ, я лежал в постели, глядя в потолок. Цифровые часы показывали 4:45. За окном по-прежнему было кромешно-чёрным, — можно было подумать, что это середина ночи. Вдали завыл гудок.

Мусоровоз, идущий быстро — мчится сквозь метель, скрежещет в ночи.

Убийства в Шеппард-Бич так и не были раскрыты, и, как и здесь, я знал, что никогда не будут. Тайна того, кто — или что — за ними стоял, не будет раскрыта никогда. Был ли убийца много лет назад самим моим дедом? В Шеппард-Бич и других местах, где происходили подобные убийства, — был ли виновен Калеб? Или один был лишь впавшим в маразм стариком, а другой — бредящим наркоманом с мечтами о мученичестве, и ни тот, ни другой не имели к убийствам отношения? А если были причастны — неужели они просто добывали жертв, как утверждал Калеб? Был ли Тряпичник мифом или реальностью — вернувшимся с того света и взывающим к избранным с пустынных, затянутых туманом улиц, точно так же, как это было в дедовых рассказах?

Я сел и прислушался. Душ ещё шёл. Я смотрел на окно и снегопад за ним несколько минут, а потом, когда душ прекратился и трубы в стене сотряслись громким ударом, я выкатился из постели, заставил себя подойти к окну и медленно отдёрнул штору.

Снаружи по снегу ползло что-то — едва различимое в свете уличных фонарей… что-то в грязных лохмотьях, тело дёргалось, движения были бешено быстрыми и нескладными, конечности изогнуты под невозможными углами — оно взбивало вокруг себя снег в алом тумане; дикие горящие глаза прожигали тьму.

Для Калеба кошмар закончился. Для меня ещё оставалась мечта.

Я отвёл взгляд — как будто это могло спасти меня.

Шатаясь обратно к кровати с воспоминаниями о прежних снах, переполнявших голову, я почувствовал, как ярость и ужас во мне нарастают. Пока я спал, Тряпичник тоже мечтал — о кровавой бойне и о том, кому суждено расстелить её перед ним как жертву, которой она и являлась.

Быть может, Тряпичник не был кошмаром Калеба и даже не был моим кошмаром.

Быть может, мы сами были его сном, его мечтой.

В конце концов, я мечтал о Калебе, о Джилл и о том, чего могло бы быть.

И Тряпичник мечтал обо мне.

И вот, где-то совсем рядом за окном моей спальни я услышал на заснеженной улице эхо маленького колокольчика — старого и ржавого, — звенящего в ночи.

(2011)