Снизу, под рёбра. Проворачиваю. Когти в его руку. Рву сухожилия. Бритый хрипит — глаза белеют. Колени подгибаются.

Выхватываю свой револьвер. Охранник у двери, что поражённо хлопал глазами, наконец-то сдвинулся с места. Рука на кобуре, глаза бегают. Медленно тащит оружие. Три секунды назад у него был бы шанс.

Выстрел. Прямо в лоб. Валится на пол. Минус.

Девки визжат. Одна бросилась в коридор, две забиваются под стол.

Боль. Резкая. Между лопаток. Неглубоко — лезвие скользнуло по кости, не вошло. Разворачиваюсь. Девица. Та самая четвёртая. Перекошенное лицо, в руке — столовый нож. Замахивается снова.

Выстрел. В упор. Прямо в лицо. Голова дёргается назад. Шлюха падает на пол. Нахрена она вообще полезла?

Тишины нет. Продолжает играть музыка. Та же дрянь из колонки на стойке. Но атмосфера в зале абсолютно другая.

Кровь течёт по спине. Тёплая. Неглубоко — регенерация уже латает. После всех ранений совсем не страшно.

Пузатый даже не пытается сражаться. Сполз с дивана. Пытается отодвинуться к стене. Одна рука прижата к уху, которое рассёк пластик люстры, другой загребает по полу. Скулит.

Целюсь в плечо. Выстрел. Орёт. Теперь колено. Жму на спусковой крючок. Орёт громче. Больше не ползёт. Лежит, подвывая и скребя пальцами по полу.

Шлюхи от его страшного воя разбегаются. Визг, топот, хлопки дверей. Через секунду зал пустеет. Остаёмся мы вдвоём. Плюс трупы.

Подхожу. Босые ступни скользят по мокрому от алкоголя и крови полу.

Присаживаюсь на корточки рядом с ним. Наклоняюсь. Близко — так, чтобы он видел. Глаза. Клыки. Зелёную кожу. В полутьме, в слабом свете настенных бра, я для него — самый жуткий кошмар, какой только можно представить.

Смотрю ему в глаза. Зверь внутри урчит — довольно. Он ждал этого. Запах крови. Контакт глаз. Ужас в чужом взгляде. Доминирование.

— Узнал? — спрашиваю его.

Тихо. Спокойно. Почти ласково.

Пузатый вздрагивает. Зрачки расширяются. Губы шевелятся.

— Т-ты… отку… — голос хрипит, тонет в крови и слюне. Пытается выговорить. Не может…

Узнал. Вот и хорошо.

Убираю револьвер. Достаю нож. Тот самый. Складной, короткий и лучший среди моих. Раскрываю.

Вгоняю в живот. Медленно. Не спеша. Пузатый дёргается, рот распахивается в немом крике. Тело выгибается дугой. Проворачиваю. Один раз. Второй. Вспарываю брюхо.

Жду.

Наблюдаю, как мутнеют его глаза. Рот хватает воздух. Кровь пузырится на губах, стекая по подбородку. Пальцы скребут по моей руке — слабо, как лапки дохлого жука.

Внутренний зверь наслаждается этим. Каждую секунду. Запах страха — кислый, острый, с примесью мочи. Аромат крови — густой, медный. Ощущение смерти, которая подбирается к врагу.

Сверху — шаги. Тяжёлые. Быстрые. Скрип половиц второго этажа.

Щелчок. Узнаю звук. Затвор оружия.

Хватит. С игрой пора завязывать.

Левой рукой хватаю за волосы. Откидываю голову. Правой — нож поперёк горла. Привычное движение. Легко рассекаю плоть сталью.

Опускаю череп на пол. Встаю. Вытираю лезвие о его рубашку. Нож — в карман. Револьвер — уже за поясом.

Голос сверху. Женский, пожилой, хриплый. С еле заметным акцентом:

— Убирайтесь! — орёт азиатка. — Пока я не спустилась и всех вас не убила!

Не спорю. Здесь больше нет моих целей. Потом разворачиваюсь. Коридор. Окно. Двор. Стена. Ночь.

Перемахиваю через стену. Голые ступни бьют по холодной земле. Подхватываю левой рукой обувь. Бегу. Через три десятка метров притормаживаю и вбиваю ступни в ботинки. Перехожу на шаг. Сердце колотится. Кровь на спине подсыхает — рана уже затягивается. Жрать хочется так, что челюсти сводит.

Ну что ж. Четыреста рублей говорил он? Всё. Они отработаны. Долг закрыт.

Глава XV

Кровь на рукавах уже подсохла. Бурые разводы на тёмной ткани — в сумерках не разглядеть, если не присматриваться. Но я-то знаю, что они есть. И чую.

Иду быстро. Не бегу — бегущий гоблин в портовых кварталах вечером привлекает внимание. Шагающий — просто ещё один ушастый. Прятаться в тенях большого смысла нет — на улице сейчас столько жителей, что избежать столкновения невозможно. К тому же пока только сумерки.

Рана между лопаток уже не болит. Ноет, как старый ушиб — регенерация уже дорабатывает. Жрать хочется, но терпимо. После настоящего голода, когда кости собираются из крошева, а тело горит изнутри — это так, лёгкое ворчание желудка. Переживу.

Голова работает. Чисто, ровно и без помех. Зверь внутри молчит. Он получил всё, что хотел, и теперь переваривает. Как удав после жратвы.

Вот рационалист занят делом. Думает.

Когти. Раны на трупах — единственная проблема. Если кто-то возьмётся всерьёз и сопоставит раны с тем, что уже есть — нетрудно сложить два плюс два. Метку я в этот раз ставить не стал. Специально.

Но когти — это когти. Раны, которые не спутаешь с ножом.

Вопрос в другом. Станут ли копать? Шестеро мёртвых бандитов в борделе. Полиция приедет, пожмёт плечами. Бандитские разборки. Дело закроют, не открывая. Если только мамка с ружьём не начнёт болтать. Но она не похожа на дуру.

Переулок. Тёмный, узкий, воняет мочой и гнилой рыбой. Из стены торчит обрубок водопроводной трубы — капает тонкой струйкой. Кто-то давно свернул вентиль, но вода нашла путь.

Останавливаюсь. Подставляю руки. Вода ледяная — обжигает кожу. Кровь отходит плохо — засохла в складках. Скребу ногтями. Потом — рукава. Мочу ткань, тру, отжимаю. Повторить снова.

Не идеально. Пятна ещё остались. Днём бы не прокатило, но сейчас — ещё час-полтора, и наступит то время, когда кровь на одежде в портовых кварталах вообще никого не удивляет. Потому — сойдёт.

Отряхиваюсь. Иду дальше.

Улицы ещё полны народу. Вечер не поздний — лапшевни и забегаловки работают, из открытых дверей тянет жареным маслом и специями. Внутри лениво шевелится зверь, чувствующий запах еды.

Сворачиваю на длинную узкую улочку, которая рассекает квартал. Всё-таки притормаживаю около киоска. Беру себе пару беляшей с рыбой. Иду дальше, вгрызаясь зубами в один из них.

Движение справа. Из темноты проулка выплывает женщина. Жирная. Страшная. Размалёванная так, что в темноте лицо кажется маской из дешёвого театра. Проститутка. Та самая.

Притормаживает. Окидывает меня оценивающим, тяжёлым взглядом.

— Мальчик-то подрос, — говорит она. Голос хриплый, низкий. — Ещё немного — и совсем освоится. Ты ешь-ешь. Вкусные беляши правда? Прямо как в первый день.

Спокойно. Буднично. Как будто мы знакомы десять лет и дружим семьями.

Не останавливаясь, шагает в переулок напротив. Тяжёлая походка — задница колышется, как мешок с мукой. Секунда. Две. Темнота проглатывает фигуру.

Стоп! «В первый день»? Гоблин, в которого я