хотел знать», — подумал он вдруг и вздрогнул, будто эти слова были не его. Память упрямо пыталась восстановить звон колокольчика — звонкий, будто хрустальный, тот самый, что бился над площадкой. Но в голове стояла тишина, вязкая, упрямая, словно кто-то стирал всё лишнее — настойчиво, как тряпкой по стеклу.

— Сидеть ровно, не болтаться! — рявкнул воспитатель из кабины, хлопнув по стенке. — А то опять кого стошнит!

Дети зашумели громче, кто-то специально тряхнул борт, звонко засмеялся. Внутри заколыхалась, зашуршала серая пыль — она ложилась на волосы, забивалась в уши, тянулась тонкой паутиной к лицам.

Димитрий не шелохнулся. Даже дыхание стало медленным, вязким. Всё, что было вокруг, — звуки, лица, чужие истории — сжималось, стекалось в узкую полоску, тонкую и чёткую, как след ногтя в пыли. Но эта линия вела не вперёд, а куда-то внутрь, под рёбра, туда, где всё давно стало серым.

Он знал — до невозможности отчётливо, — как пахнет интернат после дороги: пылью, варёным супом, щёлоком, кислым потом детских тел. Знал, как скрипнут ржавые двери, как воспитатель выкрикнет фамилии, как кто-то обязательно заплачет ночью, кто-то начнёт шептать под одеялом — молитвы, сказки, что угодно, лишь бы не засыпать первым. Всё это уже жило в нём, как вросшая заноза.

Но сейчас — всё было другим. Будто привычные вещи потеряли цвет, стали чужими, зыбкими.

«Я думал, что привык. А оказывается — нет».

Он медленно провёл пальцем по ржавому борту, оставив неровную линию в густой пыли. Прямая, как шов, холодная и простая. И в этот миг эта линия вдруг показалась ему важной — будто ею кто-то перечеркнул всё прежнее, отделил “до” и “после”.

— Слышь, Димка, — снова протянул тот же мальчишка, всматриваясь в пыльный свет, — когда приедем, кину монетку, если хочешь. На счастье, типа.

— Не надо.

— Ну и ладно, — коротко бросил тот, снова отгородившись равнодушием.

Мотор монотонно ревел, словно где-то под кожей. Воздух в кузове стал тягучим, вязким — пах потом, металлом, летней усталостью. С каждой минутой дышать становилось тяжелее.

Димитрий медленно открыл глаза. Тонкая щель между брезентом и бортом впустила полоску света, и в этом свете ладанка блеснула, как капля воды. Он сжал её, крепко, до боли, прижал к груди — и ощутил под пальцами шершавую, родную прохладу.

«Пусть будет со мной. Хоть она».

Грузовик резко тряхнуло. Кто-то вскрикнул — коротко, испуганно, — кто-то засмеялся, перекрывая страх. Димитрий не двинулся. Мир вокруг будто блекнул, выцветал, как старая обивка, теряя краски слой за слоем.

Парк, солнце, звон, лицо мальчика — всё уходило, тонуло, исчезало где-то за горизонтом памяти.

Оставалась только дорога. И пыль. И густая, вязкая серость, что ждала впереди.

Когда грузовик, дрогнув всем телом, свернул с асфальта на просёлочную колею, кузов наполнился новым — терпким, пряным — запахом пыли. Машина накренилась, загрохотала сильнее, колёса резкими толчками выбирались из ям, и в этот момент в зеркале заднего вида, на самый короткий миг, промелькнул парк. Крошечная вспышка зелени, как затерявшийся осколок лета, и тусклое пятно света между стволами — будто кто-то наспех нарисовал их на стекле, чтобы тут же стереть. И вот уже всё — только горизонт впереди, выжженный, ослепительно бледный, без единого намёка на прежнюю тень, пустой до боли в глазах.

Димитрий закрыл глаза, вцепился пальцами в холодную ладанку. Тёмнота заполнила всё внутри — густая, тягучая, будто смола. Сердце стучало ровно, приглушённо, но вдруг в этой темноте ему почудился звук — лёгкий, хрупкий, будто кто-то осторожно коснулся стеклянного краешка: звон колокольчика. Один-единственный, отчётливый, дрожащий где-то на границе памяти, и невозможно было понять — был ли он настоящим, или только воображение, игра нервов на усталости.

От этого призрачного звона внутри стало теплее — будто крохотная искра осветила грудь изнутри. Теплее — и почему-то до рези больнее, чем прежде.

Глава 5.33. Жизнь врача в 1968 году

Поликлиника, выстроившаяся вдоль улицы, дрожала в летнем мареве, как раскалённый кузов грузовика после долгой дороги. Воздух в коридоре стоял почти материальный — густой, как простокваша, тяжёлый, пропитанный потом, карболкой, затхлой шерстью халатов и вечным запахом старого, выкуренного до фильтра табака. Люди сидели на деревянных скамейках, теснясь плечом к плечу, уставшие и затёкшие. Кто-то клевал носом, подрагивая в полусне, кто-то покашливал, обхватив себя за плечи, кто-то, не стесняясь, хрустел семечками, выплёвывая шелуху на пол. Между скамейками лениво ползал сквозняк — чуть шевелил газетные страницы, но не приносил прохлады.

Бледно-зелёные стены, в серых, разлапистых пятнах, облезшие, словно покрытые лишайником, давили на глаза, на мысли. Лампочка под потолком мигала, но никто уже не замечал — все здесь были старыми знакомыми с этим светом, этим запахом, этим ожиданием.

За дверью с тусклой табличкой «Терапевт. Др. Д.С. Орлов» — шепот, шелест бумаг, хриплое «следующий», звучащее, будто заклинание.

Димитрий сидел за столом, сутулясь, будто пытался уменьшиться, исчезнуть в собственном халате. Белый халат давным-давно лишился своей свежести, на локтях — катышки, на груди — пятна йода, давно въевшиеся, как старые привычки. На столе — стопки пожелтевших карт, раскрытые ампулы, усталый стетоскоп, чашка с чайным налётом и коркой пыли на поверхности. Где-то в углу, скрипя, трещала настольная лампа — бросая на стены пятна жёлтого, дрожащего света.

— Следующая, — медсестра появилась в проёме, чуть привстав на цыпочки, голос её был хриплый, прокуренный. — Девочка, давай, не тяни, проходи уже.

Димитрий поднял глаза от бумаг.

В дверях стояла девочка — щуплая, как тень, с высохшими руками, спутанными, слипшимися прядями волос, лицо тусклое, белёсое, глаза огромные, потемневшие, будто в синяках. Она ступала аккуратно, будто боялась рассыпаться — по полу, сквозь свет.

— Садись, — мягко, не спеша, сказал он.

Она опустилась на табурет, ноги едва касались пола, и вся будто скукожилась в комочек, как воробей под дождём. Медсестра осталась у двери, лениво оперлась о косяк, скрестила руки.

— Что болит? — спросил он.

— Голова и руки, — голос еле пробивался сквозь шум в коридоре, тонкий, ледяной. — Всё время холодно.

Димитрий кивнул, взял её за запястье — осторожно, двумя пальцами, будто брал что-то хрупкое, ценное. Его собственные руки выдали дрожь, чуть заметную, неприятную — пришлось сжать пальцы, чтобы не выдать себя, не уронить этот миг.

Пульс под кожей бился неуверенно, срывался — слабый, рваный, словно и сам не был до конца уверен, стоит ли продолжать.

Он поднял