— Борис, — сказал он наконец, с трудом находя слова. — Это безумие. Если нас поймают — расстрел.

— Если останемся — тоже расстрел, — ответил тот спокойно. — Просто чуть позже.

Он сунул ему в руки шарф, потом старый бушлат.

— Не философствуй, доктор. У тебя есть мозги, но они слишком громкие. Здесь это опасно.

Он нагнулся, заглянул под кровать, на секунду задержался.

— И не вздумай оставлять здесь свои бумаги. Или то, что прячешь под полом.

Феликс замер.

— Ты... откуда знаешь?

— Я не дурак, — сухо ответил Борис. — И не первый день живу в этом муравейнике. Всё слышно, всё видно. Михаил — тоже не промах. Ты ему не нравишься. Он шепчется с людьми из конторы.

Феликс ощутил, как внутри всё сжалось.

«Вот оно. Круг замкнулся. Михаил, Орлов, фотография — всё сплелось. Любое движение — след, любое слово — повод».

Борис посмотрел на него — впервые мягко.

— Послушай, я понимаю. Тебе страшно. Мне тоже. Но иногда страх — это и есть компас. Он показывает, куда не надо идти. А ты всё время идёшь прямо в бурю.

Он вздохнул, посмотрел на окно, где снег, падая, шевелил слабые отблески света.

— У нас будет время отдохнуть там, за границей. Может, начнёшь всё сначала. Врачи там нужны. Любые. Хоть с дипломом, хоть без.

Он попытался улыбнуться.

— Бери свой зубной порошок, — сказал тихо. — Говорят, в Финляндии он в дефиците.

Улыбка вышла искривлённой, почти болезненной.

Феликс посмотрел на него — на эту иронию, которой Борис прикрывал страх, отчаяние, веру в то, что побег возможен.

«Он хочет спасти меня, но ведь и сам идёт на смерть. Ради чего? Ради того, кого не понимает до конца?»

— Борис, — сказал он наконец, тихо, — ты не должен...

— Должен, — перебил тот. — Потому что я человек живой. А здесь живыми долго не живут.

Он застегнул мешок, натянул воротник.

— Я жду тебя у задней двери через полчаса. Если не придёшь — считай, мы не знакомы.

Он уже собирался выйти, но обернулся, задержав взгляд на Феликсе.

— Третьего не дано, — сказал он глухо. — Или мы уходим, или нас стирают.

Дверь закрылась.

Феликс остался один. В комнате снова было тихо, только лампа потрескивала, и снег за окном падал всё гуще. Он медленно подошёл к столу, опустился на стул. Под пальцами — шероховатость дерева, холод металла.

Он наклонился, приподнял половицу. Фотография была там — в тени, как немой упрёк. Лица на снимке смотрели в никуда, но один из них, слишком похожий на него, будто спрашивал: «Что ты выберешь?»

Феликс провёл рукой по лицу, закрыл глаза.

«Бежать или ждать? В будущем я бы знал, что делать. А здесь... здесь любое решение — ошибка».

Он снова услышал голос Бориса: «Третьего не дано».

Лампа мигнула, свет на мгновение выхватил из тьмы его силуэт — человека, сидящего на краю своей эпохи. Потом пламя угасло, и в комнате остались только холод, тьма и гул собственного сердца, отбивающего счёт до рассвета.

Герман Маркевич

Близнец

Глава 1.1. Обратный ход. Сектор 19

Порыв ветра хлестнул по лицу, будто невидимая рука швырнула охапку ледяной пыли — так, что дыхание перехватило, а скулы свело от холода. Агент, съежившись у стены покосившегося, почерневшего от времени сарая, вытащил из внутреннего кармана потёртые серебряные часы. Тусклый зелёный свет дрожал на мутном стекле, иглы-стрелки подрагивали, будто тоже мёрзли. Безмолвная, колючая ночь вползала в механизм, и от этого казалось, что ход часов замедляется. 00:47.

Он бережно записал время в потрёпанный блокнот, развернув страницу на весу — пальцы едва слушались, чернила ложились толстыми прожилками, тут же густея и налипая на перо от пронизывающего мороза.

Откуда-то из-за дома вырвался короткий, рваный женский крик — будто кто-то резко сжал горло невидимой рукой, и звук тут же осёкся, оборвавшись на полуслове. В ушах застыло это эхо, а потом — плотная, вязкая тишина, нарушаемая только едва слышным потрескиванием керосиновой лампы за окном, затянутым морозной коркой.

Агент поднял голову, вглядываясь в вязкую темноту, где над крышей одинокая звезда сверлила небо слепящим лучом.

Он выдохнул и тихо произнёс:

— Зафиксировать момент. Двойное рождение. Пересечение потоков. Сектор девятнадцать, координаты уточнить утром.

Шёпот растаял в ледяном воздухе, затерявшись где-то между обледеневшими досками и сырым, хрустящим под сапогами настом. Агент стоял, прижавшись плечом к заиндевевшей стене, чувствуя, как дыхание обжигает губы, а в носу щекочет инеем.

В руке дрогнули карманные часы. Хрупкий металл отозвался в пальцах тонкой дрожью, словно где-то в глубине механизма вздохнул маленький, испуганный зверёк. Стрелки судорожно дёрнулись — остановились на одну, жуткую секунду, а потом неестественно, медленно, поползли назад, выгибая свой ход против привычной линии. Агент замер, застыв, будто его самого кто-то невидимый держал за плечи, не давая пошевелиться.

Секунды, густые и липкие, текли вспять, и было странное ощущение — будто время, как рваная плёнка, перематывают чьи-то невидимые, осторожные руки. Агент стиснул пальцы, с такой силой, что побелели костяшки, будто надеялся удержать ускользающее время одной лишь волей. Но механизм упрямо не слушался: стрелки, неумолимые, упрямо катились в прошлое, и в этом обратном движении был какой-то безмолвный ужас.

— Не может быть... — выдохнул он и наклонился ближе к циферблату. — Не сейчас. Не здесь.

Из темноты послышался тихий треск снега. Кто-то стоял у него за спиной. Агент не обернулся — просто застыл, прислушиваясь.

— Ты тоже это видишь? — произнёс мужской голос.

— Не вмешивайся, — холодно ответил агент, не поворачивая головы. — Наблюдение веду я.

— Часы... — второй голос приблизился. — Они пошли обратно. Значит, подтверждение есть?

— Есть, — коротко сказал агент. — Но рано делать выводы. Возможно, просто наложение временных каналов.

— Или кто-то вмешался.

— Не твоего уровня анализ.

Второй мужчина усмехнулся, шагнул ближе. Его силуэт обозначился в тусклом отсвете снега. Плащ, старый, с прорехами на подоле, на рукаве знак — три пересекающихся линии, символ наблюдателей низшего ранга.

— Слушай, — сказал он, — я стою тут, как идиот, три часа в мороз, и ты мне опять говоришь «не твоего уровня»?

— Твоё присутствие уже нарушение протокола, — спокойно произнёс агент. — У тебя не было допуска на полевое наблюдение.

— А у тебя,