— Ваши методы, — начал Орлов, медленно, тщательно подбирая слова, — вызвали интерес у серьёзных людей.

— Мои методы? — переспросил Феликс, ощущая, как ладони становятся влажными.

— Да, — продолжил тот, не мигая. — Ваши способы стерилизации, скорость обработки инструментов, качество работы. И всё это — в условиях дефицита. Удивительно, не находите?

Феликс сглотнул.

— Я просто… применяю то, что известно. Старые методы. Иногда помогает логика, здравый смысл.

— Логика, — повторил Орлов, чуть склонив голову. — Здравый смысл. Прекрасно. Но, знаете, в нашем времени это редкий дефицит. Почти такой же, как антисептик.

Он усмехнулся, но глаза остались неподвижными.

— Нам нужен ваш отчёт. Подробный. Для специализированного института.

Феликс почувствовал, как кровь прилила к лицу.

— Отчёт?

— О ваших методах, Феликс Игнатьевич. Всё, что вы применяете. Формулы, процессы, пропорции. Мы люди дотошные.

— Конечно… я... могу составить краткое описание...

— Не краткое, — перебил Орлов мягко, но с нажимом. — Подробное. И ещё... автобиографию. Детализированную. Без белых пятен.

Он поставил ногу на ногу, глядя прямо на Феликса.

— Вы ведь понимаете, — сказал он тише, — что это не формальность.

Феликс кивнул. Медленно. Голова работала как через вату.

«Автобиография без белых пятен… Господи, да у меня вся жизнь — одно белое пятно для них».

— Конечно, — сказал он тихо. — Я помогу, как смогу.

— Вот и отлично, — сказал Орлов, вставая. — Я всегда ценю людей, готовых помочь делу.

Он прошёлся по комнате, неторопливо, будто что-то обдумывал. Взгляд снова скользнул к полу — к тому самому месту, где под доской лежала фотография.

Феликс почувствовал, как в груди нарастает паника.

Орлов, однако, не остановился. Он подошёл к окну, провёл пальцем по стеклу, где иней нарисовал тонкие ветви, похожие на артерии.

— Красиво, — сказал он, словно между делом. — Зима, холод, следы исчезают быстро. Удобное время для чистоты.

Он повернулся.

— Я загляну через пару дней, Феликс Игнатьевич. С отчётом и автобиографией. Думаю, у вас не возникнет трудностей.

— Конечно, нет, — пробормотал Феликс. — Я… подготовлю.

Орлов подошёл ближе. На расстоянии вытянутой руки. Его голос стал ниже:

— В наше время трудности возникают только у тех, кто пытается их скрыть.

Он задержал взгляд — долгий, почти физический. Потом надел перчатку, открыл дверь.

— Отдыхайте, доктор. Ваша работа действительно ценна.

Он ушёл, тихо прикрыв за собой дверь.

Феликс ещё несколько секунд сидел, не двигаясь, слушая, как отдаляются шаги по коридору. Потом рывком встал, подошёл к двери, повернул ключ. Только тогда позволил себе дышать.

Он сел на пол, уставился на лампу, что едва теплилась на столе. Комната казалась другой — как будто Орлов, уходя, оставил в воздухе некий запах, смесь холода и власти.

Феликс осторожно отодвинул половицу. Фотография была на месте. Он провёл пальцем по лицу своего двойника и закрыл глаза.

«Они знают. Михаил рассказал… или Клавдия. Или сам снег, чертов снег, донёс. Всё теперь — под их взглядом. Отчёт, автобиография — это не просьба. Это допрос с отсрочкой».

Он положил доску на место, вытер руки.

«Главное — не паниковать. Улыбаться. Писать аккуратно. О себе, которого никогда не было. И молиться, чтобы они не спросили — кто я на самом деле».

Лампа мигнула, осветив на мгновение его лицо — усталое, с провалами под глазами, чужое самому себе. Потом свет погас, и осталась только тишина.

За окном снег падал гуще. Белый, безмолвный, как бумага, на которой завтра нужно будет написать автобиографию.

Глава 66

Комната была почти тёмной. Керосиновая лампа на шатком столе чадила, выбрасывая редкие вспышки света, будто и она устала от происходящего. Тени плясали по стенам, по старым, выцветшим обоям с цветочками, которые теперь казались не узором, а россыпью глаз — немых, наблюдающих. Из щелей в окне тянуло холодом, снег за стеклом падал густо, накрывая улицу, как саваном. Феликс сидел на кровати, склонившись, руки сжаты до боли. Воздух был густой, неподвижный, как перед бурей.

Он всё ещё не оправился после визита Орлова. Каждое слово того холодного голоса застряло в голове, как заноза.

«Автобиография без белых пятен».

Но ведь его жизнь — одно сплошное белое пятно для любого архива. Он понимал: за ним следят. И, возможно, не только из коридора.

Дверь распахнулась так резко, что лампа едва не погасла.

— Феликс! — голос Бориса звучал глухо, но решительно. Он ввалился в комнату, как человек, который уже всё решил.

На нём был старый бушлат, промокший от снега, и глаза — напряжённые, тёмные, будто застывшие на грани отчаяния и решимости.

— Собирайся, — сказал он, сбрасывая с плеч мешок. — Всё, игра окончена.

— Что?. — Феликс поднял взгляд, не сразу сообразив, что происходит.

— Завтра мы уезжаем, — быстро сказал Борис, сгибаясь, чтобы вытянуть из-под стола рюкзак. — Товарняк с Ржевки, через два часа. Финляндия. Я договорился с кочегаром.

Он говорил, как будто отчитывал по пунктам план спасения, не глядя на Феликса. Руки его двигались быстро — собрали пальто, шарф, свёрток с хлебом.

— Борис, подожди... — Феликс поднялся, но голос предательски дрогнул. — Ты... что ты несёшь? Куда мы?

— Не «мы», — резко ответил тот, не поворачиваясь. — Ты. Они за тобой ходят, Феликс. Я слышал, как тот тип выходил от тебя. «Орлов», да? Уже приходил?

Феликс кивнул, не в силах соврать.

— Так вот, — Борис выпрямился. — Это не инспектор. Это мясник. Только вместо ножа — бумага. Он тебе улыбнулся? Поздравляю. Он уже тебя отметил. Завтра — вызов в НКВД, потом — автобиография, потом... тишина.

Он развёл руками.

— И всё.

Феликс прошёлся по комнате, пытаясь отдышаться.

— Подожди... ты уверен? Может, это просто проверка. Они действительно могут заинтересоваться... методикой...

— Методикой?! — Борис усмехнулся, коротко, зло. — Здесь интересуются только одним — кто ты и зачем. Всё остальное — предлог.

Он подошёл ближе, почти нависая.

— Я не дам им тебя, понял? Но и сам здесь больше не останусь. Если останешься — погибнешь. И меня заодно потянешь. У нас три часа, не больше.

Феликс сел на кровать. Лампа мигнула, свет дрогнул, будто подтверждая его внутреннюю дрожь.

«Три часа… побег… Финляндия. А потом? Там ведь я никто. Без документов, без прошлого, без будущего. Хотя здесь — то же