class="p1">Феликс почувствовал, как холод растекается по груди.

На снимке — парень, высокий, худой, с резкими скулами и тем же самым выражением глаз, что он видел в зеркале каждое утро.

«Это невозможно. Но это — я».

Он перевернул фотографию. На обороте, аккуратным, выцветшим почерком:

«Ленинград, май 1914. Г.А., М.П., С.Л.»

Феликс медленно выдохнул.

«Г.А. — Григорий Альтман... Но откуда... кто мог знать?».

Ему почудилось, будто пол под ногами слегка качнулся. Мир снова дал трещину, как старое стекло — невидимую, но ощутимую.

Он услышал шаги. Слева, у кухонного стола, кто-то возился с чайником. Свет лампы колебался, отбрасывая длинные тени. Михаил.

Тот стоял, спиной к нему, наливал себе чай, двигаясь медленно, точно зная, что за ним наблюдают.

Феликс выпрямился, сжал фотографию в ладони.

— Михаил, — позвал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

Тот обернулся. Лицо — без выражения, глаза — холодные, серые, почти прозрачные.

— Что?

— Ты не видел, кто это оставил у двери?

— Что — это?

Феликс помедлил. Фотографию он не показал.

— Бумажку. Какая-то... старь.

Михаил пожал плечами, чуть усмехнулся.

— Здесь каждый день старь валяется.

Он поставил кружку на стол, при этом взгляд его — короткий, скользящий — упал точно на руку Феликса. На сжатую ладонь. На край фотографии, торчащий между пальцами.

— Нашли что-то? — спросил он с тем странным равнодушием, которое всегда бывает хуже прямой угрозы.

Феликс быстро сунул снимок в карман.

— Ничего. Мусор.

— Мусор, значит, — повторил Михаил. — Ну, смотрите, доктор. У нас тут даже мусор иногда говорит больше, чем люди.

Он сказал это спокойно, тихо, но в словах было что-то… ледяное. Не угроза, а напоминание. Как будто игра — уже началась, и правила установлены не им.

Феликс сделал вид, что занят чайником, зажёг газовую горелку. Руки дрожали, и пламя вырвалось слишком резко.

Михаил сел за стол, отпил из своей кружки, всё с тем же холодным равнодушием.

— Долго вы тут собираетесь жить, доктор? — спросил он вдруг, не глядя. — Говорят, вы человек тихий, умный. Таких у нас быстро замечают.

Феликс замер.

— Замечают?

— Ну да. Вы же не из тех, кто шумит. Но и не из тех, кто свой.

Он посмотрел прямо на него, и в этих глазах мелькнуло что-то почти человеческое — насмешка, усталость, может, жалость. Но мгновение — и всё исчезло.

Феликс кивнул, машинально.

— Я не собираюсь выделяться, Михаил. Я просто... работаю.

— Ага, — сказал тот и встал. — Только знаете, у нас тут кто работает — того потом спрашивают, где он научился.

Феликс хотел что-то ответить, но Михаил уже прошёл мимо. У двери остановился, обернулся через плечо.

— Если что-то найдёте — не выкидывайте. Интересное, может, попадётся. Историю люблю.

Он ушёл. Дверь хлопнула глухо, и от этого звука дрогнула лампа.

Феликс стоял неподвижно, чувствуя, как фотография жжёт через ткань кармана, будто тлеющий уголёк.

Он достал её, положил на стол, провёл пальцем по лицу человека, похожего на него самого.

«Г.А... Григорий Альтман. Но ведь это имя я видел только в архиве, в записи, что сгорела. Кто-то... кто-то знает. И подбрасывает мне улики. Не чтобы выдать, а чтобы заставить бояться».

Он прислушался. За дверью — шорохи, шаги, приглушённый смех. Голоса жильцов сливались в один глухой фон, как гул далёкой машины времени, застрявшей в переходе.

Феликс сел за стол.

«Безмолвный шантаж, — подумал он. — Не сказать ни слова, но дать понять всё. Это даже изящнее доноса. Когда ты сам начинаешь сжигать себя изнутри, боясь, что скажешь лишнее».

Он поднял взгляд — на дрожащий свет лампы, на бельё, на стены с облупившимися обоями. Всё здесь казалось тюрьмой, но без решёток: стены из слухов, двери из взглядов.

«Михаил знает. Или догадывается. Но чего он хочет? Молчания? Или признания? А может — просто увидеть, как я медленно ломаюсь».

Он сунул фотографию в подкладку пиджака, между тканью и подкладом, туда, где вшитая нитка слегка топорщилась.

Пламя лампы мигнуло, будто кто-то прошёл мимо окна. Феликс повернулся — никого. Только снег, медленно оседающий на стекле.

«Теперь и ночь против меня», — подумал он и усмехнулся — коротко, почти шёпотом.

Пламя погасло. Кухня погрузилась в темноту, и только слабый свет с улицы вырезал контуры его лица в зеркале окна — бледного, усталого, чужого, как у того, кто давно уже живёт не в своём времени, а лишь притворяется, что всё ещё здесь.

Глава 65

Феликс медленно открыл дверь — тихо, как будто опасался потревожить сам воздух. Комната встретила его привычным холодом и запахом керосина. Тусклый свет лампы качался, отбрасывая на стену неуверенные тени, словно колебался сам, стоит ли освещать происходящее. За окном — снег, густой, вязкий, падающий лениво и беззвучно, словно кто-то стирал мир за стеклом, готовя чистый лист.

Он повесил пальто, опустил плечи, прислушался — из кухни доносился глухой шум воды, кто-то кашлянул в соседней комнате. Всё как обычно. Но воздух… был другим. Чужим. Плотным, как перед грозой.

Когда он повернулся, человек уже стоял посреди комнаты.

— Добрый вечер, Феликс Игнатьевич, — произнёс мужчина в сером пальто, небрежно сняв перчатку и стряхнув с неё снег.

Феликс застыл. Сердце больно ударилось в груди, а пальцы на мгновение оцепенели.

— Простите… вы?.. — голос дрогнул, стал выше, чем хотелось.

Мужчина чуть улыбнулся — без тени тепла, чисто механическим движением губ.

— Товарищ Орлов, — сказал он. — Просто Орлов.

Он говорил вежливо, спокойно, но за этой спокойностью чувствовалось что-то холодное, словно остриё, спрятанное под тканью. Его глаза, серые, пронизывающие, скользнули по комнате — по столу, по лампе, по узкой кровати, по сапогам Феликса у двери. Всё было предметом анализа, будто комната — досье, а её обитатель — подозреваемый, ещё не осознавший своей вины.

— У вас назначена встреча? — спросил Феликс, стараясь, чтобы голос не звучал жалобно.

— Встреча? — Орлов чуть усмехнулся. — Мы ведь не в театре, Феликс Игнатьевич. Хотя, если подумать, театр — понятие растяжимое.

Он подошёл ближе, шаги звучали мягко, беззвучно даже, но Феликсу показалось, что каждый из них — удар.

— Садитесь, пожалуйста, — сказал Орлов, указывая на кровать. — Вы ведь не возражаете, если я присяду?

Феликс машинально кивнул.

Они сели напротив друг друга: Орлов — уверенно, слегка откинувшись, Феликс — неловко, как ученик