тут… Эти бешеные итальяшки с чем только на меня не бросались! Даже с табуретами! И главное, ведь только первый сбежал. А остальные — нет. Геройски полегли в вагоне своём.

— Было б им куда бежать! — хмыкнул Николай. — Оконца махонькие, зараз не выскочишь. А двери у их с ентой стороны — того, опечатаны.

Он покосился на меня и аккуратно «присел» на лавку напротив:

— А всё-тки, есть что-то особливо жуткое, понимашь. Когда вы вот так, не в полной мере медведь. — Коля, ёжась, разглядывал забрызганный красным вагон. — Когда целиком медведь — оно понятно, почему страшно: мишка зверь серьёзный. А когда вот так вот — непонятно кто, глаза лиловым горят, зубы и когти синим. Бр-р-р…

— Живописно, — согласился я и поднялся с лавки. Нечего рассиживаться, дело само себя не сделает. Зачерпнул сирени и «поднял» весь личный состав.

— Так! — Я поднял чей-то солдатский ранец. — Собрать все военные книжки и жетоны, сложить сюда!

По дну ранца забрякало.

— Дальше. При остановке в Хёрерсдорфе вооружиться штыками, выйти спокойно, приблизиться к охране лагеря и убивать всех военных, охраняющих лагерь. Подготовленных к отправке гражданских всячески беречь!

Чуть не спросил: «Ясно?» Вот было б жутенько, если б кто их кадавров ответил.

— Коля, чё там дальше — говоришь, опломбировано? Сорвём. Поди не сейфовые двери-то?

— Так там ить люди, Аркадий Ильич. Со страху друг дружку не передавят ли? Да с поезда сигать бы не начали.

— Какие люди? — не понял я. — Там разве не пусто?

— Ну… В двух передних-то, сразу после конвойного — пусто, понимаешь. А три с конца битком набиты, как сельдей в бочке!

— Понял. Я тогда по крыше пройдусь и у первого вагона тебя встречу, у охраны. Загляни как раз пока — как там, оцени обстановку. Всё, двигай!

— Бут сделано! — козырнул Николай и ушёл в стенку. А я приметил в углу вагона ящик песка с пожарным топориком, в два удара вышиб этим топориком дверцу и на крышу полез, попутно рассуждая: вот почему я про Николая всё время говорю, что он ушёл? Он же призрак. По идее, правильно — «улетел»? Или как? Так-то он к земле не привязан. Сквозь стены проникает спокойно, сквозь потолок тоже. А то, что пол его держит, так это, как Николай говорил — телесная привычка. Или я чего не знаю? Может, призракам не дано проваливаться вниз? Хотя сквозь крышу автобуса же он вниз просачивался? Или сквозь полы. И ещё вопрос. Если его голову сейчас заново отчекрыжить да из поезда выбросить, или ещё как «потерять», то что притянется друг к другу — голова или тело? Или вообще, тело будет безголовым бродить, как тот дойчевский призрак, про которого дядя Хаген рассказывал? Одни вопросы!

Пока я так размышлял, успел вылезти на крышу вагона и теперь шёл к паровозу, сам себе напоминая пьяного матроса — качало и трясло тут нехило. Плюс к тому неслабо ветерок пронизывал. Всё-таки хорошо, что я с холодом наладил отношения.

Ещё же и перескакивать с крыши на крышу надо было. Пару раз чуть не навернулся. Крыша одного из вагонов оказалась совершенно обледеневшей. Даже непонятно, почему именно на одном. А я-то, красавец, перепрыгнул на неё и чуть не улетел вниз. Пришлось когтями цепляться. Кажется, этот уже шёл порожняком, надеюсь, никого не напугал внизу.

Коля выглядывал из вагона, к котором по моим расчётам должна была размещаться вторая часть охраны (или первая — как посмотреть). Был он мрачнее тучи.

ЭКСПЕРИМЕНТЫ

Я сполз на тормозную площадку, которая имелась здесь так же, как и на последнем вагоне, спросил его:

— Чё смурной? Дела худые?

Коля поскорее спустился ко мне ближе:

— Да прошёл ещё раз через эти вагоны… Везут людей хужее, чем скот, понимаешь! Знаете, ваш-сият-ство, как тут «удобства», — издевательски протянул это слово Коля, — выглядят?

— Догадываюсь примерно.

— Дырка в полу! — возмущённо выкрикнул Николай. — Выпилили кусок доски — и всё! Оттуда холодом дует, в вагоне дубак, люди кто во что кутаются! Это что за скотство, понимаешь?

— Так, кончай митинг, начинай доклад. Время дорого.

— А! Я ж с этого и хотел начать. Похоже, в том охранном вагоне рычаг какой тревожный был или что, потому как ждут вас, Аркадий Ильич. Все с оружием! Помимо винтовок два пулемёта. Прям посередь вагона, понимаешь, стоят. Так что щиты бы вам побольше…

— Понял. Спасибо, Коля.

Щиты — само собой.

А что я кроме щитов могу? Сирени полно, зелени, слава Богу, тоже.

Тут я задумался. Могу ли я управлять сиренью из-за двери? По большому счёту — кто мне запретит? Не получится — тогда пойдём на штурм в лобовую, а пока…

Сиреневая дымка висела вокруг моих ног и, что с трудом отказывалось принимать сознание, на ветер, рвущий мою шинель, совершенно не обращала внимания. Я присел возле двери в вагон. Представил, как этот бледный туман свивается в тонких переливающихся змеек и втекает внутрь сквозь щели, как эти змейки кусают живых внутри…

Неожиданно меня словно тряхнуло и мышцы свело судорогой.

Может, мы что-то не то делаем?.. — тревожно спросил Зверь.

Н-не з-знаю…

По лбу потёк холодный пот. Признаться, мне стало не по себе. Так я ловко всех одной левой и на тебе. Я, конечно, тут же прекратил энергетические эксперименты, но внутрь уже утекло несколько змеек. Четыре? Или пять? И меня продолжало трясти.

Пока я терзался непониманием — чего это я делаю — изнутри охранного вагона донеслись первые дикие крики. Коля, резко вспомнив, что он разведчик, тут же просунул сквозь дверь голову — интересно ж! Внутри уже начали стрелять из винтовок, следом стену вагона выше меня прошило пулемётной очередью! Хорошо я сидел на корточках, потому что щиты мои начали активно проседать.

Что там вообще происходит?

— Изрядно вы им дали шороху, Аркадий Ильич! — радостно завпил Коля, выныривая, и тут же испугался, увидев меня: — А чё такое⁈

— Я, Коля, по ходу накосячил где-то. Мне срочно внутрь надо, а щиты садятся. Сколь там ещё живых осталось?

— Двенадцать, поди. Край четырнадцать.

До хренищи.

— Мы… — мозг лихорадочно соображал. — Мы вот что: ты летишь внутрь, к противоположному краю и вопишь оттуда и гремишь чем-нибудь, чтоб они подумали, что оттуда тоже ломятся.

— Понял!

— А я