пристани до Рыбацкой слободки. Протяжённость — на глаз — двести, может, двести пятьдесят сажен.

Дверь скрипнула.

— Павел Андреевич-с? — Сычёв стоял в дверях. В руке — картуз. Он ушёл полчаса назад, но вернулся. Выражение лица — то самое, мышиное, выглядывающее из норы.

— Забыли что-то, Фёдор Игнатьич?

— Портмоне-с, — сказал Сычёв. — На конторке оставил-с.

Он не забыл портмоне. Портмоне — предлог. Он вернулся проверить, что делает городской голова в управе после шести вечера, потому что городской голова в управе после шести вечера — это событие, сопоставимое по масштабу с появлением кометы. Сычёв хотел посмотреть — и я его понимал. Я бы тоже вернулся.

— Фёдор Игнатьич, — сказал я, не отрывая глаз от карты, — а где у нас план дамбы нижнего города?

Сычёв подошёл ближе. Пенсне блеснуло в свете свечи.

— Какой план, Павел Андреевич? Дамба — она и есть дамба. Двадцать лет стоит-с.

— Двадцать лет, — повторил я. — А когда последний раз чинили?

Пауза. Сычёв пожевал — машинально, хотя яблока во рту не было.

— Ремонт производился… — он задумался, — … при прежнем голове-с. Лет семь тому. Или поболее.

Лет семь тому. Или поболее. Деревянная дамба, двадцать лет, последний ремонт — неизвестно когда. И через месяц — ледоход. И паводок.

— Фёдор Игнатьич, — сказал я, — мне нужен осмотр этой дамбы. Состояние брёвен, высота, длина, слабые места. Есть у нас человек, который может это сделать?

— Десятник Потапов-с, — сказал Сычёв, — городской строитель. Он за все сооружения отвечает-с.

— Пусть осмотрит. Завтра. И доложит мне.

Сычёв молчал. Он смотрел на меня — и я видел, как в его глазах, за пенсне и за двенадцатью годами осторожности, что-то сдвигается. Не доверие — рано. Не симпатия — не его стиль. Но — интерес. Городской голова, который приходит к восьми, сидит до темноты, изучает бюджет и спрашивает про дамбу, — это было не то, к чему Сычёв привык. И он пока не знал, хорошо это или плохо.

— Как прикажете, Павел Андреевич-с, — сказал он. И ушёл. На этот раз — по-настоящему.

Пятого марта — заседание городской управы. Четверг, десять утра, второй этаж ратуши.

Зал заседаний — комната побольше моего кабинета, с длинным столом, покрытым зелёным сукном (они тут всё покрывают зелёным сукном, как будто других цветов не существует), с портретом Александра III на стене — уже нового, только что повешенного взамен отцовского, ещё без траурной ленты, потому что ленту забыли, — и с четырьмя стульями, из которых два были заняты.

Купец Рыбин Захар Степаныч — грузный старик, шестьдесят два года, в потёртом сюртуке, с бородой лопатой и глазами, которые начали закрываться примерно через три минуты после начала заседания. Он сел, крякнул, сложил руки на животе и приготовился ко сну — с тем профессионализмом, который вырабатывается годами практики.

Мещанин Тёркин Иван Фомич — худой, подвижный, с бегающими глазами и привычкой кивать. Он кивал уже сейчас — ещё до того, как я что-либо сказал, — профилактически, на всякий случай, как собака, которая виляет хвостом при виде любого человека, не зная, даст ли тот кусок или пнёт.

Сычёв — за отдельным столиком, с протоколом, с пером, с чернильницей. Готов.

— Господа, — сказал я, и Рыбин на секунду открыл глаза, — повестка.

Повестка. Сычёв зачитал:

Первое: о выделении тринадцати рублей на ремонт забора вокруг городского сада.

Второе: о жалобе мещанина Скворцова на мещанина Козодоева по поводу курицы, перелетевшей через забор и склевавшей посев.

Третье: о прошении вдовы Маркеловой о назначении единовременного пособия в размере пяти рублей на погребение мужа.

Забор. Курица. Пособие. А до паводка — месяц.

Я слушал и думал о том, что в Нижнеярске на первом совещании у нового мэра обсуждали генплан, транспортную реформу и строительство ледового дворца — и это тоже была ерунда, но ерунда масштабная, на миллиарды. А тут — тринадцать рублей на забор и курица.

— По первому вопросу — одобрить, — сказал я. — Тринадцать рублей из статьи содержания городских садов. По второму — направить жалобу в полицейскую часть для разбирательства. По третьему — выделить. Пять рублей.

Рыбин кивнул — не просыпаясь. Тёркин кивнул — не задумываясь. Сычёв записал. Три вопроса — три минуты. Демократия в действии.

— А теперь, — сказал я, и в голосе моём — в голосе Стрешнева — появилось что-то, чего Сычёв, вероятно, не слышал от городского головы за все двенадцать лет: интонация человека, который собирается дать поручение и ожидает его исполнения, — Фёдор Игнатьич, мне нужна справка. О состоянии всех городских сооружений. Мостов, дамб, колодцев, зданий. Всех. С указанием года постройки, года последнего ремонта и текущего состояния. К понедельнику.

Сычёв поднял перо. Пенсне съехало.

— К… понедельнику-с? — Голос у него был такой, как будто я попросил его к понедельнику построить водопровод.

— К понедельнику, — подтвердил я. — Девятого марта. Четыре дня.

— Павел Андреевич, — сказал Сычёв осторожно, как говорят люди, которые хотят возразить, но не уверены, можно ли, — ведомость по всем сооружениям — это… Позвольте заметить, это объём работы немалый-с. Потапов один-с, а сооружений — сорок с лишком. Колодцы, мосты, здания, ограды…

— Тогда пусть начнёт с самого важного, — сказал я. — Дамба. Мосты. Колодцы. Остальное — к следующему понедельнику. Но дамба — к этому.

Сычёв посмотрел на Рыбина — Рыбин спал. Посмотрел на Тёркина — Тёркин кивнул, автоматически. Посмотрел на меня.

— Будет исполнено, Павел Андреевич-с.

Я встал. Заседание окончено. Рыбин проснулся от скрипа стула, посмотрел вокруг мутными глазами и изрёк:

— Всё порешили? Ну и славно.

Тёркин кивнул.

Я вышел из зала — и в коридоре, у лестницы, остановился. Оглянулся. Через закрытую дверь было слышно, как Сычёв что-то говорил — тихо, быстро, взволнованно. Я не разобрал слов, но тон разобрал. Это был тон человека, который двенадцать лет жил при одном городском голове, знал его наизусть — и вдруг увидел другого.

Хорошо это или плохо — Сычёв пока не решил.

Я — тоже.

Но одно я знал точно: к понедельнику у меня будет справка по дамбе. А через месяц — паводок. И между этими двумя точками — окно, в которое я должен успеть протолкнуть хотя бы минимальные работы. Потому что если дамба не выдержит — нижний город затопит. А