ИТОГО: 39 000 ₽

СВОБОДНЫЙ ОСТАТОК: 3 000 ₽

Три тысячи рублей. На весь город. На все непредвиденные расходы, на все чрезвычайные ситуации, на всё, что может случиться с двадцатью пятью тысячами человек в течение года. Три. Тысячи.

В Нижнеярске резервный фонд составлял двести миллионов рублей, и этого вечно не хватало. А тут — три тысячи. Это зарплата двенадцати рабочих за год. Это десять коров. Это сто пудов муки. Это — ничего.

— Фёдор Игнатьич, — сказал я, не поднимая глаз от папки, — три тысячи свободных. На весь город. Это… нормально?

Сычёв пожевал яблоко. Поправил пенсне.

— Ну-с, обычное дело, Павел Андреевич. Не хуже других уездов-с. В Сызрани, сказывают, и того менее. А в Ставрополе Самарском — так и вовсе с дефицитом сидят.

Обычное дело. Конечно. Обычное дело — когда весь городской бюджет меньше стоимости одной приличной квартиры в Москве двадцать первого века. Обычное дело — когда на освещение города тратится тысяча восемьсот рублей, и на эти деньги нужно заправить маслом фонари, которых в городе — я потом посчитаю — сорок два, и половина из них не горит.

Я закрыл папку. Открыл вторую — «Подряды». Полистал. Мельников. Снова Мельников. Мельников на мощении, Мельников на ремонте, Мельников на поставке щебня. Единственный подрядчик на все городские работы. Монополия.

Закрыл. Открыл третью. Там было интереснее — или, вернее, печальнее: перечень городского имущества, зданий, сооружений. Ратуша — «требует ремонта фасада». Мост через Лесной овраг — «состояние удовлетворительное» (интересно, кто оценивал). Пожарная каланча — «требует осмотра». Колодцы — «четырнадцать, городские, из них действующих — двенадцать». Дамба нижнего города — одна строчка: «деревянная, без замечаний».

Без замечаний. Я вчера — позавчера — видел эту дамбу из дрожек, точнее, видел то место, где она должна быть: полоска потемневших брёвен вдоль берега, в подтёках и разводах, с торчащими из снега кольями. «Без замечаний» — это значит: никто не проверял.

Записываем. Отдельной строкой. С восклицательным знаком.

После обеда — который я пропустил, потому что вошёл в тот режим, который в Нижнеярске коллеги называли «Ракитин зарылся», а Марина, пока была женой, называла менее печатно, — я попросил Сычёва объяснить мне структуру городского управления.

Формально я это знал — из книг, из монографий, из «Городового положения» 1870 года, которое я мог бы процитировать кусками. Но одно дело — знать систему в теории, и совсем другое — видеть её в лицах.

Сычёв объяснял охотно — он был из тех людей, которые расцветают, когда их спрашивают о том, в чём они разбираются, и которые чахнут, когда их не спрашивают ни о чём. Двенадцать лет его не спрашивали — Стрешнев приходил к полудню, подписывал, уезжал. А тут — человек, который задаёт вопросы. Для Сычёва это было как дождь в пустыне.

Итак. Городская дума — тридцать гласных, избираемых на четыре года городскими обывателями с имущественным цензом. Собирается четыре раза в год — или по экстренному созыву городского головы. Из тридцати гласных — двадцать два купца (включая Гордеева, разумеется, и Морозкина, и ещё двадцать, чьи имена Сычёв перечислил, и я запомнил четыре, а остальные записал бы, если бы умел писать быстро), пять мещан, два дворянина (оба — мелкопоместные, живут в уезде, на заседания приезжают через раз) и один разночинец — аптекарь Лозинский.

Городская управа — исполнительный орган: городской голова (я), два члена управы и секретарь. Члены управы: купец Рыбин Захар Степаныч — шестьдесят два года, торговец мукой, глухой на левое ухо, на заседаниях засыпал с регулярностью часового механизма. И мещанин Тёркин Иван Фомич — сорок четыре года, владелец свечной мастерской, человек настолько безотказный, что голосовал «за» по любому вопросу, включая, вероятно, собственную казнь. Сычёв описывал их с тем тактичным ядом, который отличает хороших канцеляристов: ни одного прямого оскорбления, но после его описания оба выглядели примерно так же полезно, как мёртвый принтер.

Секретарь — сам Сычёв. Единственный профессионал во всей конструкции. Двенадцать лет, каждая бумага, каждая цифра, каждый долг и каждая обида — всё у него в голове и в папках. Незаменимый человек. И он это знал. И я это знал. И он знал, что я это знаю, — по тому, как я смотрел на папки и как слушал.

В подчинении управы: два чиновника торговой полиции (следят за весами и мерами на базаре), базарный смотритель (собирает плату за торговые места), смотритель городских зданий (один человек на все здания — теоретически), фонарщик (один — на сорок два фонаря). Итого — одиннадцать человек. Городской голова, два члена управы, секретарь, три писаря, два торговых полицейских, смотритель, фонарщик. Одиннадцать.

В муниципалитете Нижнеярска работало четыреста двенадцать человек. У нас были отделы: ЖКХ, благоустройства, транспорта, архитектуры, финансов, образования, культуры, земельных отношений, — и в каждом отделе сидели люди с высшим образованием, с компьютерами, с электронным документооборотом, и всё равно не справлялись.

А тут — одиннадцать. На двадцать пять тысяч населения. Одиннадцать человек, из которых двое спят на заседаниях, один жуёт яблоки, трое скребут перьями и один зажигает фонари. Которые не горят.

Я сидел за столом городского головы и чувствовал — одновременно — ужас и азарт. Ужас — потому что масштаб задачи был чудовищным. Азарт — потому что масштаб задачи был чудовищным. Это было как получить стартап с нулевым бюджетом, нулевой командой и двадцатью пятью тысячами пользователей, которые не знали, что они пользователи. Невозможно. Восхитительно. Совершенно безнадёжно — и именно поэтому интересно.

Сычёв ушёл в шесть вечера. Писари ушли в пять. Я остался.

Впервые в истории Павла Андреевича Стрешнева городской голова сидел в управе после заката. Прохор — я послал за ним Ерофея с запиской, корявой, едва читаемой, но Ерофей передал устно, — прислал ужин: расстегаи (снова), чай в жестяном чайнике. Я ел за рабочим столом, листая папки, и чувствовал себя как дома — не как в доме Стрешнева, а как в кабинете в администрации Нижнеярска, где я тоже ужинал расстегаями из буфета, только с курицей, а не с визигой, и чай был из пакетика, а не из чайника.

Карта города. Я встал и подошёл к ней — к этому выцветшему плану шестьдесят третьего года — и начал изучать. Верхний город — компактный, на холме: Соборная площадь, Торговая улица, Дворянская, Гимназическая. Нижний город — растянутый вдоль реки: слободки, пристань, базар. Между ними — Лесной овраг с мостом. Дамба — обозначена пунктиром вдоль берега, от