Потом я встал и пошёл искать подарок.

Логика была такая: Стрешнев мог забыть день рождения — он, судя по всему, забывал регулярно, — но мог и подготовить подарок заранее, на автомате, как делают люди, которые помнят телом, а не головой. Я обыскал бюро в спальне — верхний ящик, нижний, средний, — и в среднем, завёрнутые в бархатную тряпицу, нашёл часы. Карманные, золотые, на цепочке, с гравировкой на задней крышке: вензель «НС» — Николай Стрешнев. Заказные. Дорогие — на вид рублей семьдесят, может, сто. Стрешнев купил их заранее — когда-то, в здравом уме и твёрдой памяти, — и положил в бюро, и, вероятно, забыл, что положил, потому что рядом лежала записка: «Коле к 3 марта», и записка пожелтела.

Записка была прошлогодняя. Стрешнев забыл и в прошлом году. Но часы — остались.

Я взял часы. Вышел из кабинета. Поднялся на второй этаж — к двери Николая. Постучал.

Тишина.

— Николай, — сказал я. — Открой, пожалуйста.

Тишина. Потом — шаги. Щёлкнул замок. Дверь приоткрылась. Лицо мальчишки — красные глаза, упрямый подбородок, рыжие вихры надо лбом. Он не плакал — но плакал, недавно, и старался это скрыть. Шестнадцать лет. Подросток, который хочет, чтобы отец помнил о нём, и который каждый год убеждается, что отец не помнит.

— Николай, — сказал я, и голос у меня — у Стрешнева, у этого чужого баса — дрогнул, потому что я смотрел на этого мальчика и видел не чужого подростка, а человека, которого подвели. — Прости. Я нездоров последние дни. Голова… сам не свой. Но это — не оправдание. Забыть день рождения сына — недопустимо. И я прошу прощения.

Николай смотрел на меня, и в его глазах было что-то, чего я не мог прочитать. Удивление — да. Недоверие — да. Но ещё что-то. Потом я понял: он ждал этих слов всю жизнь. Не подарка. Слов. Потому что Стрешнев — настоящий Стрешнев — никогда не извинялся. Никогда. Ни перед кем. Это было записано в его характере так же прочно, как рыжая борода на его лице: купец первой гильдии, городской голова, — и извиняться? Перед кем? Перед мальчишкой?

А я — извинился. И этим сломал что-то в системе координат этого дома.

— С днём рождения, — сказал я и протянул часы. — Это тебе.

Николай посмотрел на часы. На золотую крышку. На вензель «НС». Взял — медленно, как берут вещь, которая может исчезнуть.

— Спасибо, — сказал он. Тихо. Почти шёпотом.

— Шестнадцать лет, — сказал я. — Серьёзный возраст.

Молчание. Потом Николай сделал что-то, чего я не ожидал: он поднял глаза — карие, материнские, — и сказал:

— Папа, с вами точно всё в порядке?

— Нет, — сказал я. — Не совсем. Но будет. Обещаю.

Он кивнул. Закрыл дверь. Я стоял в коридоре с пустыми руками и думал о том, что через стену — или через две стены, или через весь этот дом — Анна слышала каждое слово, и наверняка прямо сейчас вносит это в свой внутренний список: «отец извинился, отец подарил часы, отец сказал 'с вами точно всё в порядке?„, отец ответил 'нет“».

Она не пропустит. Она не пропускает ничего.

Я вернулся в кабинет. Сел. Посмотрел на досье, которое начал составлять. Добавил строчку:

Николай: любит, когда к нему относятся как к взрослому. Ждёт уважения, а не подарков.

Потом подумал и добавил ещё:

Анна: слышит через стены.

Вечером я сидел за столом с дневником и свечой и подводил итоги второго и третьего дня.

Царь мёртв. Новый царь — Александр III — на престоле. Через несколько недель начнутся аресты, циркуляры, ужесточение. Вся либеральная повестка — земства, суды, университеты — пойдёт под нож. Лорис-Меликов, последний реформатор при прежнем дворе, через месяц подаст в отставку, и её примут, и на его место придёт Игнатьев, а потом Толстой, и Победоносцев будет нашёптывать на ухо молодому императору, что Россия погибнет от свободы. Я знал это наизусть — весь график, всю хронологию, все имена.

Мне предстояло жить в этой хронологии.

Но прежде чем жить в ней — мне нужно было научиться жить в этом доме. Три дня — и уже три серьёзных прокола: чай из стакана, «Аня» вместо «Аннушки», грибы Николая, забытый день рождения. Четыре, если считать запонки. Пять — если считать неумение креститься вовремя. Анна ведёт счёт. Прохор ведёт счёт. Глафира — не ведёт, но передаёт информацию тем, кто ведёт.

Мне нужно было перестать допускать ошибки. А для этого — перестать быть Ракитиным и стать Стрешневым. Не формально — не подписями и не запонками, — а по-настоящему: знать каждую привычку, каждое лицо, каждую историю, которую знал настоящий Стрешнев. Выучить молитвы. Освоить перо. Запомнить, кто что ест, кто кого любит, кто кому должен.

Это была задача на месяцы. А у меня было — я чувствовал — дни. Потому что Анна считала. И рано или поздно её список станет достаточно длинным, чтобы она задала вопрос, на который у меня не будет ответа.

Я погасил свечу. За окном — тишина, темнота, далёкий лай. Где-то в городе — в домах, в трактирах, в казармах — люди говорили о мёртвом царе и о том, что будет. А я лежал в чужой кровати, в чужом теле, в чужой жизни — и знал, что будет. Знал на сто сорок лет вперёд. И от этого знания было не легче, а тяжелее — потому что знание без возможности действовать — это не сила, а пытка.

Впрочем, возможность действовать у меня была. Маленькая. Уездная. На двадцать пять тысяч человек и три тысячи рублей свободных средств.

Но — была.

Глава 4

Четвёртый день. Хватит прятаться.

Три дня я просидел в доме — изучал дневник, тренировал почерк, учил молитвы и привыкал к телу, которое с каждым утром слушалось всё лучше, но всё ещё было чужим, как костюм с чужого плеча. Три дня — и за эти три дня я узнал о Стрешневе достаточно, чтобы не путать имена детей, и недостаточно, чтобы не бояться выхода в свет. Но дальше тянуть было нельзя: городской голова, который четвёртый день не появляется в управе — тем более после убийства царя, когда весь город в трауре и ждёт от власти хотя бы видимости контроля, — это не странность, а повод