— когда кричали во сне. Я слышала — я была за стеной. С тех пор… — она замолчала, подбирая слова, — с тех пор вы не тот. Вы бросили пить — мадеру, которую пили каждый вечер. Вы бросили курить — трубку, которую набивали после обеда. Вы извинились перед Колей — впервые в жизни. Вы подарили ему часы и сказали «прости». Вы ходите в управу к восьми утра — вы никогда не ходили раньше полудня. Вы ходите в нижний город пешком — вы раньше туда не заглядывали даже в дрожках. Вы сидите в управе допоздна. Вы изучаете бюджет.

Она перевела дыхание.

— Я не знаю, что произошло. Но мне кажется… — ещё одна пауза, и в ней — дрожь, едва заметная, — мне кажется, вы стали лучше.

Тишина. Свеча потрескивала. За окном — ветер, тёмный мартовский ветер, и где-то далеко — лай.

— И мне страшно, — сказала Анна. — Потому что я не понимаю, почему.

Я смотрел на неё — на эту девятнадцатилетнюю девушку, которая десять дней наблюдала за мной с точностью следователя и с чуткостью дочери, которая хочет верить и боится, — и я чувствовал то, чего не чувствовал с первого дня: не страх, не расчёт, не профессиональный азарт — а что-то тёплое, неудобное, мешающее дышать. Потому что эта девушка — не стейкхолдер, не кадровый ресурс, не пункт в моём досье. Она — человек, который десять дней смотрел, как её отец стал другим человеком, и единственное, что она придумала, — это прийти и сказать правду.

— Аннушка, — сказал я. И голос — чужой, хриплый, стрешневский — дрогнул, и я позволил ему дрогнуть, потому что в этот момент это было правильно. — Я не могу объяснить. Не сейчас. Может быть — не смогу никогда. Но я обещаю: я буду стараться. Для тебя. Для Николая. Для этого города. Я буду стараться быть… лучше.

Анна смотрела на меня — долго, не отрываясь, — и я не знал, что она видит. Отца, который изменился? Чужака, который притворяется? Сумасшедшего, который несёт околесицу? Я не знал. И она — тоже не знала. Но решение она приняла. Я видел, как оно созрело — медленно, в тёмных глазах, — и как она кивнула.

— Хорошо, папа, — сказала она. — Я буду ждать.

Встала. Пошла к двери. У двери — обернулась:

— Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, Аннушка.

Дверь закрылась. Шаги — по коридору, вверх по лестнице, к её комнате. Тишина.

Я сидел за столом — в кабинете чужого человека, при свече, с молитвословом в ящике и двадцатью тремя карточками в потайном отделении — и думал: десять дней. Десять дней назад я проснулся в чужом теле, в чужом городе, в чужом веке. Я не знал ни одного имени, ни одного лица, ни одной привычки того, в кого превратился. Я путал имена, не умел писать, не знал молитв, не узнавал собственных детей.

Десять дней — и дочь пришла сказать мне, что я стал лучше.

Это — хорошо.

Но «я буду ждать» — это не прощение. Это испытательный срок. Анна ждёт — и наблюдает. И если я оступлюсь — по-крупному, не по мелочи, — она не простит. Она из тех, кто не прощает.

Дочь покойной Елизаветы. Внучка Аграфены Тихоновны. Кровь, которая не прощает.

Я задул свечу. Лёг. Закрыл глаза.

Первые десять дней — выживание.

Следующие десять — работа.

Глава 6

Тетрадку в коричневом переплёте я нашёл в первый день — в потайном ящике стола, вместе с деньгами, расписками и любовным письмом. Тогда я пролистал её за минуту, увидел столбцы цифр и пометки «Мельн.», отложил и закрыл ящик, потому что в тот момент у меня были проблемы поважнее — например, научиться пить чай из правильной посуды и не путать имена собственных детей.

Десять дней спустя — утром одиннадцатого марта, после завтрака, после того как Анна ушла к себе, а Николай уехал в гимназию, — я достал тетрадку снова, положил перед собой, зажёг вторую свечу для лучшего освещения и начал читать. По-настоящему. Строка за строкой, цифра за цифрой, с карандашом в руке и чистым листом рядом.

И через три часа я знал о Павле Андреевиче Стрешневе — о настоящем Стрешневе — такое, отчего у меня руки похолодели.

Тетрадка была аккуратная. Стрешнев — при всех своих недостатках — вёл теневую бухгалтерию с той же педантичностью, с какой нормальные люди ведут кассовую книгу: даты, суммы, источники, назначение. Каждая запись — строка, каждая строка — факт:

«14 мая 79 — Мельн. — 600 ₽ — мощ. Торг. ул.» «3 авг. 79 — Мельн. — 450 ₽ — рем. ратуши» «17 окт. 79 — Мельн. — 320 ₽ — рем. моста» «6 фев. 80 — Мельн. — 540 ₽ — мощ. Собор. пл.» «22 мая 80 — Мельн. — 280 ₽ — колодцы (3 шт.)» «11 нояб. 80 — Мельн. — 200 ₽ — мост.» «9 янв. 81 — Мельн. — 380 ₽ — фонари»

И так далее — пятнадцать записей за три года, с мая тысяча восемьсот семьдесят девятого по январь восемьдесят первого.

Я сел считать.

Общая сумма поступлений от «Мельн.» за три года: четыре тысячи четыреста семьдесят рублей. Не миллионы — по меркам двадцать первого века это смешно, — но по меркам города, где годовой бюджет сорок две тысячи, а свободных средств три, — это десять с лишним процентов от всего городского бюджета. Украденных. За три года. Системно.

Теперь — арифметика.

Мощение Торговой улицы — подряд стоил, по ведомостям управы (я видел папку), четыре тысячи рублей. Откат Стрешневу — шестьсот. Пятнадцать процентов. Ремонт ратуши — подряд три тысячи, откат — четыреста пятьдесят. Те же пятнадцать. Ремонт моста — подряд около двух тысяч, откат — триста двадцать. Шестнадцать — чуть больше, но порядок тот же.

Система. Фиксированная ставка — пятнадцать процентов от каждого городского заказа. Мельников получал подряд, выполнял работу — дешевле, хуже, с экономией на материалах, — и от суммы контракта отстёгивал пятнадцать процентов, которые через его руки шли Стрешневу. Стрешнев — подписывал акты приёмки, не глядя. Идеальный круг.

Но это — верхний слой. Под ним — ещё один.

Мельников — не самостоятельная фигура. Это я понял из дневника Стрешнева, из обрывков записей и из того,