— Знаем, знаем, — прогудел Гордеев. — Садись. Сдаём.

Карты лежали на столе — колода, потёртая, засаленная. Преферанс. И вот тут мне нужно было сыграть свою единственную карту — причём не карточную.

— Тарас Лукич, — сказал я, садясь, — голова сегодня нехорошо. Всё ещё побаливает после хвори. Посижу, посмотрю, если не возражаете.

Гордеев посмотрел на меня. Маленькие глаза сузились.

— Нездоров? — переспросил он. — Или проиграться боишься?

Хохот. Бубнов захохотал первым — звонко, подобострастно. Лозинский улыбнулся — тонко. Кашин не засмеялся — только дёрнул усом.

— Боюсь, — сказал я. — Вы, Тарас Лукич, всегда в выигрыше. А мне городская казна дороже.

Гордеев хмыкнул. Махнул рукой: «Ну, сиди, сиди». Сдали без меня — Кашин, Лозинский, Бубнов. Гордеев кинул в прикуп и объявил шесть пик. Игра пошла.

Два часа за карточным столом — это два часа разведки. Потому что люди за картами — это люди без масок.

Гордеев играл уверенно — не блестяще, но крепко, как играет человек, привыкший побеждать не талантом, а давлением. Он не считал карты — он считал людей: кто нервничает, кто блефует, кто готов сдаться. Бубнов проигрывал ему намеренно — это было видно: адвокат подбрасывал козыри в нужный момент, как человек, который платит за место за столом. Лозинский играл осторожно, ровно, без амбиций — и оставался при своих, что требовало большего мастерства, чем выигрыш. Кашин играл грубо — рубил с плеча, ставил жёстко, проигрывал и не морщился. По его манере было видно: деньги для него — не главное. Главное — процесс.

Я сидел в кресле с бокалом мадеры — Марфа Ильинична, жена Гордеева, маленькая, тихая женщина с испуганными глазами, принесла на подносе, — и не пил. Мадеру я «бросил» — и весь город это знал, благодаря Аграфене Тихоновне. Но бокал держал — для вида, для ритуала.

Кашин заметил.

— Не пьёте, Павел Андреич? — спросил он, не отрываясь от карт.

— Бросил, — сказал я. — Совсем.

Кашин посмотрел на меня — быстро, оценивающе, по-полицейски. И ничего не сказал. Но зафиксировал: папочка в голове — «Стрешнев П. А.» — пополнилась пунктом.

А Гордеев — заметил тоже. Его маленькие умные глаза скользнули по нетронутому бокалу и вернулись к картам, и в этом скольжении была пометка, как закладка в книге. Он использует это позже. Обязательно.

Досье. Мысленное, в реальном времени:

Гордеев: мощный, доминирующий, привык к тому, что ему подчиняются. Речь неграмотная, но мысль — острая. Не дурак. Хуже — умный человек с привычкой к власти. Стрешнева считает собственностью. Любое отклонение — угроза.

Кашин: прямолинеен, честен в пределах системы. Не куплен Гордеевым. Уважает, но не боится. Потенциально — нейтрален.

Лозинский: себе на уме. Тихий, играет свою игру. Наблюдает.

Бубнов: списать. Подхалим.

Игра закончилась в десять. Кашин проиграл восемь рублей и ушёл, хромая и ругаясь вполголоса. Лозинский вышел при своих. Бубнов проиграл четырнадцать и рассыпался в благодарностях за прекрасный вечер.

Марфа Ильинична убрала карты, принесла новую бутылку мадеры и исчезла — бесшумно. Мы остались вдвоём: я и Гордеев. И по тому, как он сел — откинувшись, расстегнув верхнюю пуговицу жилета, налив себе полный бокал, — я понял: карты были прелюдией. Разговор — сейчас.

— Ну, Павлуша, — сказал Гордеев, и голос его стал тише, плотнее, — расскажи. Что-то ты тихий стал. Мельников жалуется — ты подряды не подписываешь.

Вот оно. Мельников — посредник, проводник откатов. Подряды на ремонт ратуши лежат в управе неподписанные вторую неделю. И Мельников жалуется хозяину.

— Решил проверить расчёты, Тарас Лукич, — сказал я. Спокойно. Ровно. — Порядок навести. Цифры кое-где не сходятся.

Гордеев поставил бокал — медленно, аккуратно.

— Какой порядок? У нас и так порядок. Всё работает. Всё устроено. Я — порядок. — Наклонился вперёд. — Или ты забыл, кто тебя в голову-то выбрал?

Стрешнев стал городским головой в семьдесят восьмом — потому что Гордеев провёл его через думу, обеспечил голоса, получил послушного голову. Контракт. И вот контракт нарушен — не потому что Стрешнев взбунтовался, а потому что Стрешнева больше нет.

— Не забыл, — сказал я. — Но город требует внимания, Тарас Лукич. Дамба гниёт. Паводок скоро. Если нижний город затопит — спрашивать будут с городского головы. С меня.

Гордеев отмахнулся — широким жестом, рубиновый перстень блеснул.

— Дамба… Каждый год пугают — каждый год обходится. Двадцать лет стоит — и ещё двадцать простоит. Ты лучше подписи-то поставь, куда Мельников просит, и не мудри. А то ведь Мельников — человек обидчивый.

Угроза. Мягкая, обёрнутая в заботу. «Мельников обидчивый» — это не про Мельникова, это про Гордеева. Перевожу на русский двадцать первого века: «Делай, что говорят, или последствия».

— Я подпишу, Тарас Лукич, — сказал я. — Когда разберусь с цифрами. Неделю-две. Это не каприз — это осторожность. После царской-то гибели — из губернии могут ревизора прислать. Лучше, чтобы бумаги были в порядке.

Ложь — ревизора никто не пришлёт, губернии не до уездных подрядов. Но ложь правдоподобная. Гордеев помолчал. Побарабанил пальцами по столу — тяжёлыми, крупными.

— Неделю-две, — повторил он. — Ладно. Но не больше, Павлуша. Не больше.

Я кивнул. Встал. Пожал ему руку — и рука у него была как кузнечные клещи: медленная, давящая. Стрешневские руки сжали в ответ — и мы стояли секунду, глядя друг другу в глаза.

На крыльце я вдохнул мартовский воздух. Руки не дрожали. Лицо спокойное. Внутри — адреналин.

Гордеев промолчал. Это хуже, чем если бы он закричал. Крик — эмоция. Молчание Гордеева — расчёт.

Записываем: ставки повышены. Времени — две недели.

Семнадцатого марта, утром, я шёл по Торговой улице — из управы — и увидел сцену.

У лотка с пирогами на Базарной площади стоял человек в полицейском мундире. Среднего роста, щегольские усики, масляные глаза, сапоги начищены до блеска. Красив — той дешёвой, трактирной красотой, которая хорошо смотрится при свечах и теряется при дневном свете.

Пристав Зубов. Я знал его по карточке, но видел впервые.

Перед ним стоял торговец — пожилой татарин в тюбетейке и стёганом халате — и трясущимися руками отсчитывал монеты. Одну, вторую, третью — складывал в протянутую ладонь. Зубов стоял с ленивой расслабленностью человека, привыкшего к тому, что ему платят, — и ждал. Торговец докончил. Зубов ссыпал монеты в карман, другой рукой снял пирог с лотка,