сильно я его люблю: люблю, люблю, на глазах выступают слезы, у меня слишком много любви, эмоций, слез, я затапливаю его, и он не в силах за мной угнаться. Меня уносит на гребне волны, а он остается на берегу.

Невозмутимо и без улыбки – только слегка ухмыляясь, – он произносит эту загадочную фразу:

– А что означает любовь?

Разве это подходящий момент, чтобы философствовать? Я не могу ему ответить. Его слова обрушиваются на меня словно нож гильотины. Я на них не реагирую. Мне хочется верить, что он предлагает мне обручиться по любви.

В тот день я перестала называть его сэром. «Чарльз»? Там, в детской, я впервые произнесла его имя. Он улыбнулся – значит, я заслужила это право.

Странно, но я знаю Чарльза лучше, чем он меня: я провела с ним гораздо больше времени, чем он со мной.

Он появился в моей жизни в день, когда мне исполнилось восемь лет, королева нарекала его принцем Уэльским, и я смотрела на него по телевизору как зачарованная. Я уже писала об этом – я повторяюсь, повторяюсь, потому что тогда во мне что-то щелкнуло: ему было двадцать лет, он шел со своей матерью рука об руку, с короной на голове и горностаевой мантией на плечах. В тот день я влюбилась в него. Не только из-за мантии и бриллиантов: несмотря на торжественное облачение и коронацию, в нем было что-то печальное, и это отзывалось и во мне.

Чарльз, может быть, мы утешим друг друга? Может, наша любовь не поработит, а освободит нас? Может, у нас получится обыграть систему и полюбить друг друга? И в знак протеста ты не отвернешься от меня, а просто согласишься быть счастливым? Чарльз, ты можешь быть сильнее. И они не дождутся твоего поражения. Мы можем выиграть, это зависит лишь от тебя.

Давай попробуем, Чарльз, забудем о браке по расчету, забудем о блондинке – давай попробуем. Смогла же королева Виктория со своим двоюродным братом Альбертом Саксен-Кобург-Готским: они жили счастливо, пока принц не умер на двадцать втором году их супружеской жизни.

Я прижималась к нему, плакала, уткнувшись носом в его плечо, мне нравилось чувствовать его запах, он наполнял меня незнакомым трепетом: мое тело уже нуждалось в нем, в этих руках возле моей груди, в его ласках.

У Чарльза был плотный график, на следующий день он уезжал по государственным делам в Уэльс, а затем отправлялся в Индию и Непал. Он вернется 23 февраля, накануне помолвки, назначенной на 24-е.

Бабушкин энтузиазм ослабевал по мере приближения заветной даты. А ведь она приложила немало усилий, чтобы добиться этой помолвки. Необъяснимо, но моя свадьба с Чарльзом вдруг стала беспокоить ее.

«Моя дорогая, – сказала она, приняв несуразно сочувственный вид, и накрыла мои руки своими, чего раньше не случалось, – тебе придется привыкнуть к их юмору, их образу жизни, они во многом отличаются от наших».

Эти слова, должно быть, дались ей нелегко. Своему кумиру, королеве-матери, она подражала во всем: в манере скрещивать ноги, в интонациях, даже в цветах одежды. Она вела себя достойно королевской семьи, что вряд ли скажешь обо мне…

Это очень в стиле моей бабушки: давить на больное место. Все, что имело для нее значение, – это преданность королеве-матери, единственному человеку, которого она любила в своей жизни, и если она и тревожилась сейчас, то не потому, что переживала за меня, а потому что боялась снова разочаровать королеву.

Чарльз ждет меня в Кларенс-хаусе, чтобы попрощаться перед отъездом. С момента объявления о помолвке мне полагается лимузин с шофером и телохранитель. Мне запрещено гулять по Сент-Джеймсскому парку, водить свой «Остин», открывать и закрывать двери машины – я больше ничего не делаю сама.

Я вхожу в кабинет Чарльза уверенным шагом, с улыбкой, достойной его будущей невесты. Он встает, обрученные целуются, смотрят друг на друга недоверчиво, но радостно… Он гладит меня по щеке и говорит, что я свежа как роза. Я шепчу, что буду очень, очень по нему скучать, и сразу жалею – ни к чему было повторять.

Но он все равно говорит мне:

– Вы будете моей принцессой Уэльской.

Он собирается поцеловать меня еще раз, как вдруг на его телефон – на тот самый личный номер, который я только что получила, – поступает звонок. Мне хочется удержать его, он колеблется, стоит ли отвечать, но в конце концов берет трубку, почти раздражаясь, а потом смущаясь. Он высвобождается из наших объятий, прикрывает трубку ладонью, виновато кивает мне и говорит своему собеседнику: «Я тебе перезвоню». Собеседник оказывается собеседницей – ее интонации слышны издалека. Разумеется, это миссис К., ей все равно, что он занят, она продолжает говорить, а он не осмеливается положить трубку.

Миссис К. отнимает и без того короткое время, которое у нас есть до отъезда Чарльза. Что же делать? Остаться и слушать разговор моего будущего мужа с его бывшей любовницей? Я не хочу знать, как звучит его голос, когда он общается с ней. Уйти? А если он положит трубку через минуту? Я смотрю на Чарльза, но он меня не видит, не подает никаких знаков, поглощенный своим разговором. Он забыл обо мне.

Мне надо бы уйти, показать свое недовольство: как Чарльз может продолжать этот разговор в моем присутствии? Что же делать? Я продолжаю сидеть перед ним, пока Камилла мешает нашим прощальным поцелуям.

Чарльз дергает коленями под столом: он не осмеливается сказать миссис К., что его невеста сидит рядом с ним. Я поднимаюсь и некоторое время просто стою как истукан, он не реагирует, а она все говорит и говорит… Мое присутствие явно мешает им. Чарльз бросает на меня короткий взгляд. Я не знаю, что делать: уйти и показаться нетерпеливой или остаться и выглядеть назойливой? Я чувствую себя неловко, а он ведет себя грубо. Время идет, и посыл Чарльза становится очевиден: первое место остается за миссис К.

Поэтому я тихонько выхожу из кабинета: Чарльз меня не удерживает. Такой расклад его вполне устраивает. Я закрываю за собой дверь и иду взять пальто, чтобы проводить его в аэропорт. Я открываю холодильник, доедаю чизкейк и горстку арахиса. У меня булимия. В этом ужасном слове мне слышатся какие-то «булки». В детстве меня называли пышкой, это было жестоко. А моя сестра Джейн так и вовсе обжорой, что еще хуже.

Я дуюсь на аэродроме, но Чарльз не извиняется. Он оставляет меня мучиться сомнениями. Мне стоило выйти из его кабинета раньше. Фотографии нашего прощания появятся во всех газетах: все увидят, как я стою заплаканная в своем красном пальто. Чарльз увозит с собой сладкий голос Камиллы.

Чарльз вернулся из поездки 23 февраля 1981 года и не успел приземлиться, как