А Маруся смотрела на Сергея и ждала. Чего она ждала? Надеялась, что Сергей начнет извиняться и оправдываться?

— Что мы наделали? — сухо переспросил он. — Ничего особенного. Дали твоим пионерам возможность постоять за себя. Понять, что коллектив сильнее хулиганов.

Маруся растерялась.

— Но драка, Сережа… Драка — это… это же просто неприлично!

— А позволять хулигану издеваться над коллективом прилично? Кого ты из них растишь, вожатая?

— Ну, не знаю… Может, ты и прав. Но я думаю… убеждена, надо как-то иначе.

— Как?

— Ну откуда я знаю? Убеждением, наверно. Добрым словом…

— Бедный сиротка, рос без ласки, валялся голодным под забором и озлобился, но тут явилась прекрасная девушка и добрым словом вернула его к людям, так? — спросил он.

Вальтер кивнул на все еще возбужденных пионеров:

— Посмотри на них, вожатая. Да они, наверное, первый раз коллективом себя почувствовали.

Пионеры стояли плотным строем. Девочки, — держась за руки, а мальчишки, — гордо расправив плечи. Давали понять всем, что отныне они будут защищать свой отряд от любых врагов.

— Я сейчас, подождите, ребята! — крикнула им Маруся.

И впервые улыбнулась друзьям. У Сергея перехватило дыхание, как когда-то еще в шестом классе. Маруся тогда только перешла к ним в школу из другого района. Вошла в класс, спокойно сказала всем: «Здравствуйте» и прошла на свободное место, гордо неся голову с длинной каштановой косой. Кто-то из ребят крикнул: «Донна Маня!» Девчонки захихикали. А Сергей потрясенно молчал все уроки…

— Я вам очень благодарна, мальчики, но нам надо идти. У нас небольшая экскурсия. Если у вас есть время, проводите нас немного.

«Пустячок, а приятно, — издеваясь над собой, подумал Сергей. — Ах ты, Маруся Нарыкова, что ты смотришь так своими синими глазищами, улыбаешься светло, точно и не было полуторамесячного телефонного молчания. Неужели все это время ты была так занята, что на друга не могла выкроить ни одного свободного часа? А может, мы с бабушкой лишнего накрутили? Занят был человек. Экзамены за десятый класс — это серьезно». Но тут же вспомнил, каким отчужденным тоном говорила с ним ее мать и то, что Маруся не позвонила, не пригласила его на выпускной вечер, и сказал непринужденно:

— К сожалению, мы спешим. Скажи, Вальтер?

Вальтер с готовностью поддакнул:

— Дела, Нарыкова. Как-нибудь в другой раз. Обязательно.

Маруся вспыхнула от неожиданности. Чувствовалось, что она ждала иного. Была уверена, что Сергей обрадуется, ведь они так давно не виделись.

— Жаль… — упавшим голосом сказала Маруся, — ты вообще последнее время стал недоступен… Я звонила, звонила тебе…

— Когда? — быстро спросил Сергей, чувствуя, как заколотилось сердце.

— Не помню… Как-то на днях. Разве это имеет значение? Тебя все равно никогда нет дома.

Странно. Бабушка почти всегда дома. Она непременно сказала бы, да и сама была бы рада звонку Маруси.

— Дела, Нарыкова. С утра до вечера на заводе. Работы — по горло. Ведь завод — это целая планета, со своей системой кровегазоэлектро- и металлоснабжения. Продукция нашего завода нужна стране как воздух. И когда ты пользуешься на заводе всеобщим уважением, когда ты не последний винтик, а надежда производства, и от твоего труда зависит…

Маруся слушала его речь вначале с интересом, потом с недоверием, а затем, не дослушав, спросила:

— Позволь, кем же ты там работаешь?

Сергей сделал большие глаза:

— Ка-ак? Ты не знаешь? Главным инженером!

Так уже было когда-то. В шестом классе. Когда Нарыкова перевелась к ним из другой школы. Сергей даже Вальтеру не признавался, как хотелось ему, чтобы Нарыкова хотя бы заметила, что рядом с нею существуют и другие люди…

Каждый день он твердо решал подойти к ней и заговорить. Придумывал тему для разговора. Представлял, какое у нее станет удивленное и радостное лицо, когда она узнает, какой он интересный и неглупый человек… А потом они вместе уйдут из школы после уроков. Но каждый раз, увидев Марусю, он терялся и ноги сами проносили его мимо…

А потом Нарыкову выбрали звеньевой, и одним прекрасным осенним утром она сама подошла к нему. Сергей растерялся и ничего не мог с собой поделать. Язык стал чужим и понес околесицу самостоятельно.

— Димитриев, — сказала тогда Маруся, — после уроков наше звено пойдет собирать макулатуру. Ты знаешь?

— Обойдетесь без меня, — сказал язык.

А Сергей похолодел. Что он несет? Сейчас Маруся отвернется и уйдет. И все… И все! Сам он никогда в жизни не решится заговорить с нею. И Маруся ушла.

Не тогда — сегодня.

— Не терзайся, старикан. Мой отец говорит: что ни делается — все к лучшему. Может, он прав? — деликатно сказал Вальтер.

Сергей промолчал. Так с ним бывало: мысли бегут, а рот открыть трудно. Недоставало сил.

— У матери была одна знакомая. Все сидела за столом и думала, думала… А потом открытие сделала, представляешь? Придумала, как ноли уплотнять.

— Как уплотнять? — не выдержал Сергей.

— А вот как это делается, никому не открыла. Боялась, что ее идею украдут. Так и увезла свой секрет на Пряжку.

Вальтер засмеялся и дружески толкнул Сергея плечом. Сергей невольно улыбнулся в ответ и тоже толкнул Вальтера. Они стояли и толкались, пока старуха с плетеной кошелкой не сказала:

— Тоже занятие, когда делать нечего… Бездельники!

Сергей расхохотался. Он пытался сказать что-то, но от хохота не мог вымолвить ни слова. Вальтер забеспокоился, схватил Сергея за плечи и встряхнул:

— Серый, перестань! Слышишь? Что с тобой?

— Ничего… Нам… Валька, она права! Мы… бездельники! Нам же действительно делать нечего! Нас… нас уже начинают на улице у-узнавать!..

Вальтер серьезно сказал:

— Не стой под грузом, Серый. Сам же это дело затеял.

— Сам, Валька, сам. Не волнуйся, все путем.

На душе Сергея прояснилось. А что, в самом-то деле? Небо синее, солнце светит. В Неве температура аж девятнадцать градусов — курорт! Пусть некоторые тешат себя, выдумывая социальную среду, четверг или пятницу… Да хоть понедельник — нам бы их заботы!

Глава седьмая

Марина Павловна дремала у окна в большой комнате. В любимом вольтеровском кресле, чудом уцелевшем в блокаду, — ни у кого не хватило сил разрубить его на дрова. В этом кресле еще в девятнадцатом веке сиживала ее бабушка. За сто лет кресло несколько раз перетягивали, и оно по-прежнему было глубоким, мягким, с удобным пюпитром на железном подвижном стержне по правую руку. Рядом с креслом стояла на полу корзинка, сплетенная из гибких красноватых ивовых прутьев еще отцом Марины Павловны. В те годы это было, как принято называть нынче, его хобби. В корзине годами лежали клубки разноцветной шерсти