и слегка подгоревшим хлебом. Он постоянно жжёт тосты — в этом его талант и проклятие одновременно. Я сжал в руке тёмный маячок. Он был холоден и в то же время отдавал знакомое, слабое тепло, как старый аккумулятор, который вдруг вспомнил, что ещё жив.

Кают-компания медленно оживала. Люди пытались вести себя как обычно, но в комнате висела новая, хрупкая нить — после артефакта все тянули от неё свои концы. Я увидел это сразу: смех капитана был немного слишком громким, Кира держала фотографию так, будто боится её уронить. Когда я вошёл Семён Аркадьевич посмотрел на меня так, будто я сам мог быть запасной причиной их бед.

— Ну как ты там, Волков? — спросил он, отрывая меня от размышлений. Его голос был грубый, но в нём проглядывала забота. — Ты хоть спал? Не то чтобы мне было важно, но порядки держать нужно.

— Спал нормально, — ответил я и улыбнулся, потому что улыбка всегда спасает людей от излишней драмы. — Даже проснулся не в вентиляции.

Он ухмыльнулся, но в глазах осталась тень. Мы оба понимали: шутки не вернут то, что случилось прошлой ночью.

Кира подошла с кружкой тёплого напитка — это называлось кофе, хотя на вкус напоминало пережжённую химию. Её голос дрогнул, но она старалась быть ровной.

— Всё нормально, — сказала она. — Просто нахлынуло… меланхолия. Я не плакала, система дала небольшой сбой, вот и всё.

— Система фильтрации, — пробурчал капитан. — Да-да. Скачок напряжения. Моторщики любят списывать всё на напряжение.

Кира смутилась и быстро спрятала глаза. Она верила, что заработает и вернётся домой. Теперь к этой надежде добавилась рана — она неожиданно заплакала над фотографией родителей. Мне было неловко. Я не знал, как утешить словами, которые не звучали бы фальшиво.

Лиандра была другой. Она держалась в стороне, почти по-врачебному холодно, но глаза её горели особым светом. Мы сторонились друг друга — не от страха, а потому что фраза «прошлая ночь» могла раскопать то, что лучше оставить в земле. Когда наши взгляды пересекались, я видел в её лице смесь любопытства, страха и научного азарта, который в нужный момент может стать хищным.

— Ты берёшь его анализы ещё раз? — спросил капитан, стараясь хоть как-то разрядить обстановку, но тем самым лишь подлил масла в огонь.

— Уже взяла, — сухо ответила она. — И повторю снова. Тут что-то не так. Его кровь, ткани… регенерируют быстрее, чем положено. Это не просто восстановление — похоже, организм работает в экстремальном режиме.

Я сжал маячок. Он отозвался странным тёплым поскрипыванием, будто узнал меня и одобрил.

— Думаю, это не просто устройство слежения, — сказал я, и в голосе прозвучала уверенность, которая раньше казалась мне чужой. — Оно связано с «Рассветным Странником». Я не знаю как и почему, но сердце подсказывает — тут не случайность.

Слово «сердце» звучало нелепо в космосе, где правят датчики и контракты. Но у меня внутри жило тихое ощущение направления. Я видел лица людей с того корабля — в отрывистых картинках сна, слышал фразы, которые мне не принадлежали, и чувствовал запах палёного пластика, который возвращался в кошмарах. Маячок, казалось, выталкивал эти обрывки наружу, по кусочкам.

Лиандра подошла. Она не тронула меня, не смотрела прямо в глаза, просто измерила температуру воздуха, словно проверяла, не горю ли я.

— Ты меня удивляешь, — тихо сказала она. — Не все реагируют на это одинаково. Почему ты — нет? Почему музыка не коснулась тебя так, как остальных?

Я пожал плечами. От этого вопроса не уйти. В комнате повисла тишина: все ждали ответа. У меня его не было. Или был, но такой, что говорить вслух стыдно — можно выглядеть сумасшедшим.

— Может, потому что я не от мира сего, — попытался пошутить я, и в голосе проскользнула горькая улыбка. — Или потому что у меня просто плохой вкус в музыке.

Лиандра не улыбнулась. Её лицо стало суровым.

— Это не шутка, Владислав. Это может быть ключом к тому, кто ты. И это пугает меня больше всего. Люди реагируют на память: их воспоминания оживают. А твоя память — пустота. Значит, ты по определению другой.

Холод пробежал по спине. Не от страха перед ней, а от мысли, что быть «иным» в космосе — значит быть опасным и для себя, и для тех, кто дал тебе шанс.

Капитан откашлялся, чтобы вернуть порядок и оптимизм.

— Мы продолжим путь, — сказал он. — Но не как охотники за привидениями. На «Сад Гесперид» мы дивжемся не ради археологии. Мы должны понять: опасен ли этот артефакт для груза и экипажа. Если там ответы — найдём их. Если там враг — уйдём.

Я стоял у иллюминатора, сжимая маячок, и смотрел, как туманность растёт в поле зрения. Она манила. Но вместо романтики в груди поселилась тревога. Я думал о Лиандре и о той ночи, о которой мы молчали. Мы не сказали друг другу «прости» и не объяснили, кто и что хотел. Мы просто отдали друг другу то, что могли, и спрятали последствия в карманах.

— Если там правда, — прошептал я себе, — это не будет лёгкий ответ.

Маячок слегка нагрелся в ладони, словно подтверждая моё предчувствие. Я положил его на ладонь и ощутил тонкую вибрацию — как тихое обещание или предупреждение.

За иллюминатором туманность сияла и звала. Впереди — холод, пустота и нечто, что могло сделать мой мир понятнее или разрушить его полностью. Я выдохнул и понял: я не боюсь быть узнанным. Я боюсь узнать цену вопросов, за которые уже заплатил памятью.

* * *

Никто на «Полярной Звезде» этого не заметил. Метеоритный рой за бортом двигался тяжело и лениво, как старый дым. В его густоте, словно оторвавшись от общей массы, плавно выделилась маленькая точка. Она не мигнула, не подала сигнала — просто стала следовать за кораблём, прячась в тени обломков и в глубоком косом свете туманности.

Снаружи это выглядело почти невинно: маленький корпус, слегка помятый, но с аккуратными швами ремонта. Никаких ярких эмблем, никаких помпезных огней. Он шёл тихо, как профессионал — не преследователь и не охотник, а тот, кто знает, как не попадаться на глаза и не шуметь по пустякам.

За штурвалом сидел человек. Его силуэт был погружён в полумрак кабины, лицо скрывала тень капюшона или тёмный козырёк шлема — разглядеть было трудно. Руки на ручках работали спокойно, без спешки; всё шло по привычке, по отточенным движениям. Иногда он посматривал на индикаторы, чуть поправлял курс — ровно, как тот, кто сам с собой договорился: «всё