людям, хорошо знавшим Хикмана с лучшей стороны — речь идёт о школьном товарище Доне Джонсоне (Don Johnson) и школьной учительнице Наоми Бриттон (Naomi Britton). В школе подсудимый учился очень хорошо, о чём в своём месте уже упоминалось, поэтому неудивительно, что в этой части свидетельских показаний Хикман собрал множество лестных эпитетов. Например, Джонсон дословно сказал о нём так: «Эдвард был блестящий ученик средней школы, неутомимый труженик и безупречный оратор» («Edward had been a brilliant student in high school, an Indefatigable worker and a polished orator»). Не менее восторженно отзывалась о бывшем ученике и Наоми Бриттон, она, судя по всему, вообще была дамочка весьма экзальтированная, впечатлительная и потому отлично сыграла отведённую ей роль.

Но затем в ходе допросов этих свидетелей адвокат мягко навёл их на рассказы о проблемах Хикмана. Проблемы и впрямь у последнего нашлись. В последнем классе школы он принял участие в предварительном отборе Национального конкурса ораторов и… не прошёл его. Хикман отреагировал на провал до такой степени болезненно, что удивил всех — бросил занятия в театральной студии, которую до того прилежно посещал, и тем доставил массу проблем товарищам, которым пришлось срочно подыскивать ему замену.

Слева: Уэлби Хант с отцом и адвокатом во время суда в январе 1928 г. Справа: Наоми Бриттон, школьная учительница Хикмана. Согласитесь, это изумительное одухотворённое лицо просится в демотиватор.

Затем Уолш вызвал в качестве свидетеля защиты Джеймса Паркера — этот человек не имел отношения к семье Паркеров из Лос-Анджелеса, просто являлся их однофамильцем. Джеймс владел продуктовым магазином в Канзас-сити, и Хикман подрабатывал у него некоторое время после окончания школы. Подрабатывал совсем немного, буквально пару недель. Молодой человек оказался совершенно непригоден к той работе, которая от него требовалась. В магазин поступала живая птица, которую надо было забить, ощипать и выпотрошить — в этом была самая «фишка» торговли, все товары свежайшие, 2 часа назад курица кудахтала, а сейчас вы можете получить за толику малую… Быстро выяснилось, что «юноша бледный со взором горящим» не годен ни на что вообще — Хикман не мог ни отрубить курице голову, ни выдергать перья с тушки, а уж о том, чтобы вспороть живот и извлечь внутренности, не могло быть и речи.

Паркер признался, что крайне удивился, когда услышал об обвинениях Хикмана в том, будто тот убил, расчленил и выпотрошил труп ребёнка. Если Хикман действительно такое сделал, то объяснения подобной перемене в этом молодом человеке торговец найти не мог.

После этих в высшей степени познавательных показаний Уолш перешёл к тому, что можно было назвать «гвоздём программы». В качестве такового выступили аж 3 психиатра из разных концов страны — доктора Браун (Dr. L. K. Brown), директор психиатрической больницы в городке Литтл-Хук (Little Hook insane hospital), штат Миссури, Генри Рут (H. V. Ruth) из Талсы (Tulsa), штат Оклахома, и Уилльям Чамберс (W. C. Chambers) из Хартфорда (Hartford), штат Коннектикут. Все эти почтенные джентльмены в разное время лечили от расстройства психики Еву Хикман, мать подсудимого.

Оказалось, что мама убийцы была сильно нездорова головушкой, причём всю свою взрослую жизнь. Врачи отмечали у неё симптоматику шизофрении — сейчас от этого слова отказались в пользу более щадящего самолюбие термина «биполярное расстройство». На этапе возбуждения (мании) Ева Хикман в целом выглядела неплохо, но главные беды начинались в тот период, когда у женщины начиналась депрессия. Она подолгу переживала дисфорию — состояние подавленного гнева и отчаяния — и неоднократно пыталась покончить с собою. Но ладно бы, если только с собою! Она пыталась убить детей, считая их виновными в своей несчастливой семейной жизни. Еву несколько раз помещали в психиатрические лечебницы — и там ей, наверное, действительно было лучше, чем на свободе. Помимо этого, она высказывала всевозможные претензии в адрес окружающих — соседей, родственников, продавцов в магазинах… Когда претензии высказывает такая женщина, их надлежит расценивать как угрозы, поэтому врачи считали её общественно опасной.

В общем, матушка оказалась тем ещё сладеньким крендельком! Но покончив с мамашей, адвокат принялся за папашу. Формально тот не являлся душевнобольным — он был просто подонок! Для того чтобы жюри присяжных получило представление о папаше преступника, Уолш вызвал для дачи показаний начальника полиции Канзас-сити Чарльза Эдвардса (Charles Edwards) и его жену.

Слева направо: судья Трабукко; мать убийцы Ева Хикман; его отец Уилльям Томас Хикман.

Эдвардс рассказал, что лично знал семью Хикманов, причём в силу обстоятельств довольно неприятных и даже тягостных. Хикман-старший являлся мелким преступником — дебоширом, вором — и, будучи мужчиной сильно пьющим, в подпитии регулярно попадал за решётку. Он не казался закоренелым негодяем, во всяком случае полиции ничего не было известно о его причастности к совершению тяжких преступлений, но 6 раз под судом он побывал. В общем, если говорить совсем просто, это был алкоголик с дурным характером. После того, как Ева Хикман в очередной раз попала в клинику душевных болезней, встал вопрос о том, кто будет присматривать за несовершеннолетними детишками. Дети были уже довольно взрослые — 13 и 11 лет — но самостоятельно жить они не могли. Да и разлучаться Уилльям и Мэри не хотели, так что передача в сиротский дом казалась не лучшим выходом в создавшейся ситуации.

Уилльям Томас Хикман в это время сидел в местной тюрьме после того, как в очередной раз проиграл в карты и устроил драку. Его нельзя уже было освобождать условно-досрочно, поскольку он являлся рецидивистом — то есть неоднократно судимым — а на эту категорию осуждённых право на условно-досрочное освобождение не распространяется. Однако окружная прокуратура решила выйти в суд с таким предложением, дабы детей не оставлять без родителей [пока мама на лечении]. Начальник полиции Эдвардс лично явился в суд, дабы ходатайствовать о предоставлении Хикману-старшему возможности выйти на свободу, доказывая, что тот является человеком неплохим, любит детей и, вообще, пообещал исправиться.

Судья прислушался к окружному прокурору и начальнику полиции — такое было, кстати, вполне в обычаях того времени, американские судьи порой очень широко перетолковывали юридические нормы и в целом могли, что называется, войти в положение. Судья пожелал лично поговорить с Хикманом-старшим, того привезли из тюрьмы, и папаша, прижимая руку к сердцу, поклялся, что не притронется с спиртному и будет хорошим отцом, если только ему позволят освободиться условно-досрочно. Судья стукнул молоточком из американского дуба по дощечке из американского дуба и выпустил кормильца на свободу.

О том, что произошло далее, проницательные читатели догадаются без подсказки автора. Хикман-старший забрал все деньги, какие имелись в доме, да и