распишитесь, — сказал кладовщик, протягивая книгу. В его голосе звучало облегчение: сейчас распишется и уйдет. Унесет свои неудобные вопросы.

Получил. Расписался, выведя подпись с тем же чувством, с каким когда-то ставил подпись под актом о сдаче оружия перед демобилизацией. Тут же, на почте, возобновил регистрацию аппарата, и внес абонентскую плату за год вперед, чем смягчил сердце девушки в окошке. Деньги — лучшее успокоительное для совести служащего.

Вернул мешковину на место, аккуратно обвязал всё ремнями. Получился здоровенный, неуклюжий тюк. Можно, конечно, взвалить эту поклажу на собственную спину, и так, Дедом Морозом, побрести домой. Можно. Но не хочется. Устал я таскать тяжести. Хочется сесть и подождать. Посмотреть на жизнь, которая течет мимо, как мутная водица по мостовой после ливня.

И я вышел, пристроил тюк у стены и расположился на крыльце Почтамта. Закурил. Жду. Наблюдаю. Что в Зуброве с ночной жизнью не очень, это понятно и ежу. Чай, не Вена, не Париж. Но и дневная жизнь на улицах у нас не бурлит, не пенится. Она бурлит глубоко внутри — на заводах и фабриках, в мастерских и ателье, в школьных классах и в кабинетах с зелеными сукнами. Или как вот здесь, на Почтамте — перекрестке человеческих судеб, надежд и разочарований.

Действительно, люди потихоньку то заходили, то выходили. Каждый со своей мелкой, но важной миссией. Отправить заказное письмо в инстанцию, от которой зависит судьба. Сделать денежный перевод дочери, что учится в самой Москве на штукатура. Получить бандероль с посылкой, в которой пахнет домом, которого уже нет. Платежи, квитанции, штампы… Рутина, скрепляющая мир, который едва не разлетелся на куски. Я смотрел на них, на этих людей в потрепанных пыльниках и стоптанных ботинках, и думал о том, что мой тяжелый ящик с лакированным корпусом — это тоже попытка скрепить что-то. Не мир, нет. Что-то внутри себя. Поймать голос из прошлого, которое было не лучше, но хоть было твоим. Пока папироса догорала, я чувствовал, как холод камня подо мной просачивается сквозь ткань брюк, Зато в кармане пиджака, лежит квитанция. Документ на право владения прошлым. Право сомнительное, но единственное, что у меня пока есть. Ждать, кажется, некого. Но время — оно всё меняет.

Вот он и подкатил, мой колесный экипаж. Не просто транспорт, а натуральная рессорная бричка, видавшая виды, скрипучая, как суставы старого солдата. Однако исправная. Из нее, шурша юбкой и сумочкой, выскочила девица с озабоченным, казенным лицом. Сумка у нее была потрепанная, но внушительная — похоже, райсполкомовская курьерша, везущая в Центр какие-нибудь жизненно важные бумаги: отчеты об убранной свекле или справки о моральном облике комсомольцев. Бумаги, от которых никому не станет ни тепло, ни холодно, но которые нужно оформлять вовремя и в срок.

Я приценился к ситуации, прикинул шансы. Возница, паренёк лет семнадцати, с лицом, еще не определившимся, быть ли ему хитрым или просто глупым, устроился на облучке, пощёлкивая семечки.

— Землячок, — обратился я, подходя так, чтобы не спугнуть. — Долго ли начальница твоя пробудет внутри?

Он фыркнул.

— Маруська-то? Никакая она мне не начальница. А пробудет… — он с видом знатока прищурил левый глаз. — С полчаса, не меньше. У нее писем — пачка! На каждое нужно квитанцию выписать, номер записать, журнал заполнить… Штампом хлопнуть. — И для солидности, как настоящий кучер, сплюнул на мостовую. Плевок был скудный и невыразительный, но парень старался.

— Так чем зря торчать, — сказал я мягко, голосом человека, предлагающего не преступление, а взаимовыгодное сотрудничество. — Не отвезешь ли меня домой? Тут недалеко. Десять — неспешной езды.

— Не положено, — буркнул паренек, но буркнул без огня, по привычке. В его «не положено» было столько же убедительности, сколько в бумажном рубле.

— Понимаю, понимаю. Но подумай о лошади. Ей, знаешь ли, долго стоять вредно. Кровь застаивается. Ей гулять нужно, чтобы не было рахита.

— Лошадке овёс нужен, — парировал он, уже с интересом глядя на меня. В его глазах мелькнул огонек деревенской смекалки: тут пахнет возможной выгодой.

— Вот именно! — подхватил я. — Она и прогуляется с пользой, и на овёс заработает. Все в плюсе. Даже Маруся будет довольна — лошадь в тонусе.

Он почесал затылок, оглянулся на дверь почтамта.

— А куда везти-то? — спросил он уже почти обреченно, сдавшись под натиском железной логики и перспективы легких денег.

Я назвал адрес. Он махнул рукой.

— А, это и правда рядом. Ну, ладно. Забирайся, что ль.

Я не заставил себя ждать. Забросил груз, этот пудовый символ советского благополучия и достатка, в глубину брички, и сам устроился рядом. Бричка вздрогнула, скрипнула рессорами и тронулась. Мы ехали неспешно, обходя колдобины. Добрались за шесть с половиной минут. Лошадь, обычная исполкомовская кляча, шла охотно, будто и вправду рада была размять ноги.

— Так-то оно так, — сказал паренек, когда я отсчитал ему монеты. — Но добавить бы надо. За скорость, что ли. И за риск.

— Оно бы и надо, — согласился я с тоном человека, прекрасно понимающего несправедливость мироздания. — Да вот беда — нет лишних, землячок. Все до копейки припасено, на черный день. А день сегодня, как видишь, ясный, солнечный.

— Хоть папиросой угостите, — не унимался он, пробуя другую тактику.

Я покачал головой, вытащив свою пачку.

— Ты не девушка, чтобы тебя угощать, это раз. А во-вторых, если Маруся учует от тебя запах «Севера» — а она учует, у таких нюх, как у ищейки, — то будет тебе, дружок, нехорошо. Сам понимаешь. Служебный транспорт в личных целях… да еще и куришь…

Он съежился, представив, видимо, гнев Маруси.

— Учует, — мрачно согласился он. — Она такая. Все чует.

И, резко дернув вожжами, обратился к лошади низким, некрасовским баском, показывая, кто из них главный:

— Но, мёртвая! Пошла!

Бричка дернулась и покатила обратно, к почтамту. Служба превыше всего!

В горнице я высвободил груз, убрав мешковину, клеенку и газеты. Аккуратно убрал. В хозяйстве пригодятся.

Радиоприемник теперь стоял на столе, тёмный, массивный, как мавзолей исчезнувшей эпохи. Лакировку нужно бы обновить, а так — выглядит прекрасно.

Включать я его не стал. Пусть это сделает отец, когда вернется. Радио — его страсть. Во время войны «Красный Голос», где он работал, мастерил для нужд страны пеленгаторы, так что в радиотехнике отец понимает куда больше меня. Он знает душу приёмника, и его внутренности. Пусть он и разбудит спящего