день, на кустах не растут. Их надо покупать. А я человек обыкновенный, «Север» курю, дешевый и злой. Как и положено лейтенанту.

Гимнастерка моя, видите ли, не подходит для высокого звания советского педагога. Откуда он взялся, этот Василий Иванович? Кем он был до того, как сел в кресло Аглаи Тимофеевны? Узнаю. Скоро узнаю. Это первое, что нужно сделать. Вдруг он и есть Какерлак? Законспирированный немецкий шпион, а ныне — американский наймит, пристроившийся под крылом системы, которую должен разрушать? Хорошо бы. Это решило бы все мои проблемы разом. Но вряд ли. Слишком просто. И слишком опасно для шпиона. Чем выше должность, тем пристальнее внимание, тем больше глаз, устремленных на тебя, так меня учили. Нет, Какерлак тише, незаметнее. Он будет где-то в толпе, среди тех восьмидесяти двух нейтральных лиц в актовом зале.

На улице смеркалось. Фонари загорались через один, давая тусклый желтый свет. Воздух пах щами на кислой капусте и осенней печалью.

Мимо, разрывая тишину, протарахтел мотоцикл. Немецкий, «Цюндапп», с коляской. Трофейный. За рулем — парень в кожаной куртке, кожаных штанах и кожаном шлеме, а в коляске сидела девушка, темно-синий плащ и красный платок.

Мотоцикл обдал чадом выхлопа, тучкой дорожной пыли, и скрылся за углом. Парень был мне известен. Он всем в Зуброве известен. Летчик, Герой Советского Союза. Сбит над Берлином, но дотянул до наших. Тяжелое ранение, с тех пор сильно хромает, но советских голыми руками не возьмешь!

Надо бы и мне обзавестись колёсами. Автомобиль? Я не генерал, даже не полковник. Мотоцикл, пусть сильно потрёпанный? Сразу возникнут вопросы. Некрасивые, острые, как иглы. Что, как, откуда деньжищи у лейтенанта, а теперь простого учителишки первого месяца работы? Советские педагоги в школу на мотоциклах не ездят, хватит с них и костюма с портфелем!

Нет, оставаться нужно серой, незаметной мышью. Во всяком случае, до поры. Так безопаснее. Так проще наблюдать.

И тут мой взгляд упал на телефонный столб на углу. Среди слоев старых, ободранных и пожелтевших объявлений о продаже дров, обмене жилплощади и поисках убежавшей кошки, белела свежая, аккуратно обрезанная по краям бумажка. Чернила ещё не расплылись от дождя.

ПРОДАЕТСЯ

Аккордеон немецкий, Hohner. Полноразмерный, С готово-выборным аккомпанементом. Отличное состояние.

Недорого.

Ул. Каляева, 19

Спрашивать после шести

Я остановился, перечитал. Hohner. Качественная немецкая вещь. «Отличное состояние». «Недорого». В стране, где даже простой «Хопёр» был дефицитом и гордостью, такое объявление выглядело… странно. Слишком странно. Откуда в Зуброве, в доме на Каляева, немецкий аккордеон? Трофей? Возможно. Но почему «недорого»? За такую вещь могли бы дать много. Деньги срочно нужны? Или их, аккордеонов, много? Интересно, подумал я, слыша, как в голове защелкал тихий, но отчетливый метроном. Очень интересно. Стоит сходить. Поглядеть. На аккордеон. На хозяина. На обстановку. Просто так, из любопытства нового человека в городе, музыканта, заинтересовавшегося инструментом. Идеальный предлог.

Аккуратно оторвал объявление, свернул и спрятал в кармашек гимнастёрки. Чтобы не перебили покупку.

Я тронулся с места, постукивая каблуком о промерзшую землю. Футляр с «Хопром» в руке казался вдруг не таким уж тяжелым. Появилась цель. Маленькая, странная, пахнущая чужим страхом и возможной опасностью. Но цель. В моей новой, тихой, учительской жизни такие цели были на вес свинца.

Авторское отступление

Восемьдесят три человека на школьном собрании, не многовато ли будет, интересуются думающие читатели.

Никак нет, нее многовато.

В 1947 году в Зубово, городке с населением сорок тысяч человек, детей школьного возраста (1929 — 1939) насчитывалось около семи с половиной тысяч человек. На тысячу женщин всех возрастов приходилось 42 родов в год (сейчас — 8, а без мигрантов, только среди славянок, еще меньше!). Детская смертность стремительно сокращалась, и почти все дети в положенный срок шли учиться. Часть обходились начальным образованием, большинство прекращали учебу после седьмого класса, но немало школьников получала полноценное среднее образование, десять классов.

И потому школ было много, и школы были большими. Зубовская школа-десятилетка номер два обучала две тысячи человек! Учились в две смены (но 1 — 4 классы только в первую), и, по довоенным нормативам в ней должны были работать не менее ста тридцати человек. Не только учителя, а и вспомогательный, сопутствующий персонал (столяры, истопники, сторожа, дворники и т.п.). Поэтому восемьдесят три человека, присутствовавшие на собрании — не только перебор, но даже недобор, и немалый недобор. Но такова была реальность — школьные зарплаты мало кого устраивали, желающие поработать в школе в очереди за забором не стояли.

А как же получается, что начальных классов только два каждого года обучения, итого восемь начальных, откуда тогда две тысячи?

Поясняю. Начальних школ и в городе, и в округе много. Именно начальных. Закончил — и идешь в семилетку, которых поменьше. Потому пятых — седьмых классов во Второй Школе больше, чем первых-четвертых. По шесть в каждом. Шесть пятых, шесть, шестых, шесть седьмых, и шесть восьмых. В сумме уже двадцать четыре. А десятилетка так и вообще в городе только Вторая Школа, в нее переводят из семилеток, и восьмых, девятых и десятых классов — аж по по восемь! В сумме опять двадцать четыре! И учеников в старших классах не по тридцать, а по сорок! Нагрузка невероятная. На учителей, на воздух, на канализацию.

Итого восемь плюс двадцать четыре, плюс двадцать четыре, получается пятьдесят шесть классов!

Много? Да, много. Ужас-ужас! Потому и учатся в две смены. Скученность, теснота, вечно забитые унитазы и т.п. — гимназия проектировалась на вчетверо меньше учеников, чем нынче.

Но скученность подавалась достижением. Мол, при царе учились только избранные, дети буржуазии, а теперь дети трудящихся!

Я учился в больнице (да-да, на клинических кафедорах процесс обучения проходит на больничной базе), которую в царское время построил доброхот, и которая рассчитана была на шестьдесят больных, а в советское время подняли вместимость до двухсот, и опять — достижение!

Да что царское, уже в советское, послевоенное время был построен КВД на двести мест, а по факту лежали в нем четыреста, плюс порой и коридоры заполнялись больными на топчанах. Как раз в год, когда я приступил к работе (1979) норма на врача стационара дерматологического профиля была увеличена с 24 человек до 40. За ту же заплату, между прочим. Опять достижение!

Реальность, она такая…

Глава 5

В Зуброве целых четыре отделения связи, в просторечии — почты. Одно, главное, гордо именуют почтамтом, недвусмысленно намекая, что остальные три — просто убогие лавчонки,