но все же весом в добрых десять килограммов. Своя ноша, однако, не тянет. Особенно если это твой единственный пропуск в новую жизнь.

— Павел Мефодьевич!

Я обернулся. Василий Иванович стоял рядом, его массивная фигура заслоняла свет от окна.

— Через час у нас открытое партсобрание. После чего нам с вами надо будет поговорить.

Он не смотрел на меня. Он смотрел куда-то мимо, на бабочку на стене. И бабочка отвалилась, но не полетела, а упала на пол. Поговорить. В устах таких людей это слово никогда не означало легкую беседу за чашкой чая. Это означало допрос, разбор полетов, выяснение обстоятельств.

— Если надо — поговорим, — проговорил я бесстрастно. Первое правило игры: никогда не давай повода думать, что тебя можно напугать.

В учительской пахло чаем, старыми книгами и усталостью. Я кивнул нескольким учителям, теперь уже коллегам, чьи лица сливались в одно утомленное, недоверчивое пятно. Поставил футляр с баяном в уголок, чтоб никто не уволок, и вышел во двор. Мне нужен был воздух. Не тот, спёртый, пропитанный потом и послушанием, а обычный, сентябрьский, с запахом желтеющих листьев и надвигающихся дождей.

Урок длится сорок пять минут. Но по количеству потраченных сил он равен полутора часам у токарного станка. Научный факт. Гимнастерка между лопатками взмокла и неприятно холодила спину. Нервы были натянуты, и вибрировали, как язычки у «Хопра».

Наука еще не умеет измерять затраты нервной энергии, однако любой учитель-первогодок мог бы стать эталонной единицей измерения.

Но я учусь быстро. На войне медленно не учатся. Или не выживают.

А я на войне.

Глава 4

В актовый зал я вошёл со вторым звонком, прямо как в театре. Наша школа, построенная в четырнадцатом году и поначалу бывшая частной гимназией, отличается солидностью, даже монументальностью. Высокие потолки и окна, массивные дубовые двери, паркет, за годы потертый до белизны на проходах, вентиляционная система, от которой летом прохладно, а зимой тепло — заслуга старых мастеров. В актовом зале пахло краской со сцены, летом делали маленький ремонт. Пахло и тем особым духом, что бывает на собраниях — чернила, одеколон и смутное беспокойство.

На сцене, за столом, покрытым тёмно-красной плюшевой скатертью, расположился президиум. Пять человек: в центре директор, по правую руку сухой и острый, как шило, парторг; по левую завуч, Анна Андреевна; левофланговый завхоз, пухлый мужчина в мятом пиджаке; и правофланговый кадровик, отставник лет шестидесяти, при виде которого приходит на ум бухгалтерская книга, скучная, но без неё никуда.

Василий Иванович поманил меня жестом, не терпящим возражений.

— Вам сюда, Павел Мефодьевич.

Я поднялся по ступенькам на сцену и сел на указанный стул в стороне, чувствуя себя экспонатом на всеобщее обозрение.

Когда собрание началось с привычных ритуальных фраз, директор взял слово.

— Товарищи, прежде чем перейти к повестке дня, представлю вам нового члена нашего коллектива. — Он обвел зал властным взглядом. — Наш учитель пения, Павел Мефодьевич Соболев.

Он сделал паузу, давая этим словам достучаться до сознания сидящих в зале людей.

— Представитель трудовой династии. Отец — мастер на нашей фабрике «Красный Голос». Брат — доцент педагогического института. Сам Павел Мефодьевич — фронтовик. Имеет боевые награды.

Он не уточнил, какие именно. Это было не столь и важно. Важен сам факт. Фронтовик. Человек, проверенный войной, и оцененный начальством. На такого можно положиться, такому можно предъявить особый счёт.

— Прошу любить и жаловать, — как бы шутливо добавил Василий Иванович. Но голос его оставался ровным, гладким и плоским, как хорошо обработанная доска. Похоже, шутить он не умел. Или считал, что в таких делах шутки излишни.

В зале зааплодировали. Негромко, сдержанно, как и положено на партсобрании. Я кивнул, стараясь сохранить на лице выражение скромной готовности к труду и обороне. А сам ловил взгляды. Одни были просто любопытными. Другие — оценивающими. Третьи — откровенно недружелюбными. В этом зале, под этими высокими потолками, я был не учителем, а новой фигурой на сложной, невидимой доске. И только что мной сделали первый, дебютный ход. Теперь предстояло выяснить, пешкой я оказался, или какой-то другой, более ценной фигурой. А главное — кто и против кого здесь играет.

Затем перешли к основному вопросу: о дальнейшем улучшении патриотического воспитания подрастающего поколения. Слова плыли по воздуху актового зала, тяжёлые и сырые, как бельё на веревке. Президиум выступал по очереди, передавая эстафету важных фраз, как горячую картофелину. Вспомнили, как водится, прошлогоднее постановление о журналах «Звезда» и «Ленинград» — это был обязательный ритуал, как у монахов крестное знамение перед трапезой. Отметили усердную работу учителей «в аспекте чтения для населения лекций о жизни и деятельности Владимира Ильича Ленина и Иосифа Виссарионовича Сталина». Голоса выступающих звучали так, будто зачитывали меню в столовой, где подают только одно блюдо, макароны по-флотски, только без мяса. Особо отмечали, что «необходимо в лекциях подчёркивать связь с живой действительностью, а не скатываться к беспринципному объективизму». В общем, повторяли всё то, что неделю назад было опубликовано в «Правде», пережевывали уже пережеванное, а зал послушно глотал.

Я смотрел на трудовой коллектив, размазанный по стульям, как манная каша по тарелкам. Списочный состав — восемьдесят три человека. Вычитаю себя, новичка, остаётся восемьдесят два.

Я медленно рассматривал присутствующих. Одни смотрели тупо, отключив, кажется, и слух, и разум. Их глаза остекленели, взгляд упирался в барельеф великой четвёрки над сценой. Мышление дремало, тела были оболочками, внутри которых сыпался песок биологических часов, отсчитывающий минуты до конца собрания.

Другие изображали заинтересованность. Они кивали в такт речи говорившего, делали вид, что записывают что-то в потрепанные блокноты, строго хмурили брови в нужных местах. Это были актеры второго плана, знавшие свою роль до мелочей. Их игра была отлажена годами. Она позволяла не только выживать, но и надеяться на дополнительный паёк. Третьи же думали. Их было меньше всего, двенадцать человек. Они не смотрели на сцену. Их взгляд был направлен куда-то внутрь себя, в то пространство, где крутились настоящие мысли. Что они думали? О больном ребенке? О том, как бы достать дефицитное хозяйственное мыло? Или о чём-то ином, тёмном и опасном? Бог весть. А может, и не Бог.

Как мне отыскать среди этой неприметной массы одного конкретного человека? Как выудить из восьмидесяти двух душ одну-единственную, зараженную проказой предательства? Какерлак. Смешное, почти детское кодовое имя. Оно отдавало деревянным пистолетом и мальчишескими играми в шпионов. Но за ним стояла совсем не детская реальность. Немецкий агент, работавший в