протянул мне баян. Я взял его. Кожаные ремни были мягкими, ухоженными. Вес был знакомым, почти родным. Я механически задвинул меха, нажал несколько кнопок. Звук был чистым, ясным, громким в тишине комнаты. Он резанул воздух, как катер — маслянистую плёнку на воде.

— Журнал, — сказал отец, отходя к столу и садясь на свой стул с облезлой спинкой, — возобновляют. С будущего месяца. И фабрика… с военной продукции на мирную переходит. К гитарам, мандолинам, баянам. Жизнь, Павел, налаживается. — Он сказал это с такой надеждой, что она стала почти осязаемой, как ещё один предмет в комнате. Теперь, мол, и ты вернулся. Осталось малость — женить, внуков дождаться. И тогда мир, расколотый войной, окончательно сложится в целостную, понятную картину.

Я отложил баян. Полированный корпус казался невероятно красивым в свете из окна. Налаживается. Звучало как приговор. Как сценарий, написанный кем-то другим. А я был актёром, который забыл свои прежние реплики и теперь не знал, как вписаться в новый, мирный спектакль. Я смотрел на свои руки, лежащие на столешнице. Руки, которые держали автомат, бросали гранаты, и это ещё только то, что можно сказать вслух. Они казались мне чужими. Как будто я взял в них что-то хрупкое и бесценное, что мог раздавить одним неверным движением.

— Налаживается, — повторил я тихо, больше для себя. И попытался представить, как надену этот баян, как раздвину меха, и из него польётся отчаяние и надежда, смешанные в одну пронзительную мелодию. Мелодию, которую мне ещё только предстояло научиться играть. Если хватит духа. Если найдутся нужные ноты.

Эх, где моя молодость, где моя свежесть? Да вот, в этом полированном ящике с мехами, в этих чёрно-белых кнопках. Достать бы…

Если быть точным — а я всегда стараюсь быть точным, — это не баян, а кнопочный аккордеон, «Хопёр», штучное изделие нашей фабрики. Но разницу между звучаниями слышат только утончённые ценители, да ангелы в небесах. Но ангелам не до нас. Лёгкое движение регистрового переключателя, и аккордеон зазвучит, как кондовый, почтенный баян — густо, по-русски, с той самой «народностью», от которой у слесаря дяди Васи наворачивались слёзы на глаза. Никто не придерётся. Пока никто не придирался.

Отец смотрел на меня с тревогой, которую пытался скрыть под маской простого любопытства. Его взгляд скользил от моих пальцев к корпусу инструмента и обратно.

— Не разучился? — спросил он наконец, и голос его прозвучал неестественно громко. — На войне, я думаю, не до баянов.

Я провёл ладонью по лакированному дереву. Оно было тёплым, но абсолютно безразличным.

— Как можно разучиться? — ответил я, и мои слова прозвучали плоской, заученной фразой. — Это как ходить. Или дышать. К тому же доводилось, — я сделал паузу, давая слову повиснуть, — доводилось брать шашки в руки. Даже занимались со мной немного. И кто, ты думаешь? Асы из асов.

Отец прищурился. Его мозг, отточенный на создании идеальной механики, мгновенно уловил несоответствие.

— На войне? — переспросил он скептически.

— В паузах. — Я улыбнулся той улыбкой, которая ничего не значит, но всё скрывает. — Приказ командира — закон для подчинённого. Партия сказала, комсомол ответил «есть!». Разве не так нас учили?

— Это кто ж такой приказ давал, и зачем? — Отец пересел на краешек стула. Его деревяшка с тихим стуком упёрлась в ножку.

— Мы ж с союзниками встречались, — сказал я, глядя в окно, где мирно копошился послеобеденный Зубров. — В Берлине, в Вене, даже в Праге. Нужно было показать, что русский солдат умеет не только стрелять из пушек и пить водку стаканами. Что у него душа есть. Её, правда, не всегда видно под гимнастёркой, но она там. Меня и показывали, среди прочих артистов. А перед показом — подучили. Профессионалы, из ансамбля. Не бойся, не осрамлю фамилию. Эйзенхауэру, говорят, понравилось. Должны понравиться и другим.

— Ты видел Эйзенхауэра? — Глаза отца округлились. Для него этот человек был мифическим существом, портретом в газете, типом из новостей, что передавала черная тарелка репродуктора.

— Я много чего видел, батя, — я аккуратно, почти с нежностью, вернул аккордеон в футляр и щёлкнул застёжками. Звук был окончательным, как удар гильотины. — Но сейчас мне нужно вздремнуть маленько. Профессор Ахутин очень рекомендовал. Двадцать минут сна — и человек, как новенький. Без этого — никуда.

— Погоди, — отец поднял руку, словно останавливая меня на бегу. По его лицу было видно, что вопрос зрел давно, копился, как вода в подтопленном окопе. — Ты, Павел, насчёт комсомола и партии сказал. А ты сам кто?

Вопрос острый и неудобный, как торчащий гвоздь в стуле.

— Я сам комсомолец, — ответил я ровно.

— А почему не коммунист? — Отец не отводил взгляда. Он был беспартийным. Мастер высшего класса, ударник, но не член партии. Зато Петька, мой брат, пришёл с финской без руки, но с партбилетом, аккуратным, в кожаной обложечке с золотым тиснением. Сын пролетария, кровь пролил — таких не брали, таких звали. И позвал Петьку звонкий голос партии, и пошёл он по учёной тропиночке, в институт, защитил какую-то умную диссертацию про воспитание нового поколения патриотов, готовых и впредь по первому приказу отдавать жизни, отдавать без вопросов и сомнений. Вот как мы отдаём.

— Потому же, почему я лейтенант, а не капитан, — сказал я, выбирая слова с осторожностью сапёра на минном поле. — Лейтенантов — как блох на дворовой собаке. Капитанов — поменьше. Майоров — ещё меньше. И так до самого верха, а там, наверху не до музыки.

— Разъясни, — потребовал отец. Его взгляд стал твёрдым, повелительным. Он привык вникать в сердцевину, обнажать суть вещей, докапываться до причины поломки.

Я вздохнул, наклонился к нему ближе, понизив голос до конспиративного шёпота.

— Чехи говорят: чем больше дров, тем дальше в лес. А в лесу этом, батя, всякое водится. И не всякое добром встречает. Это я только тебе говорю. Понимаешь?

Он смотрел на меня долго, его лицо было непроницаемой маской из житейской мудрости и усталости. Он ждал, наверное, полёта в стратосферу, громких слов о светлом будущем. А получил тёмный, густой лес.

— Понимаю, не маленький, — наконец сказал он, насупившись. И в его тоне я уловил не только разочарование, но и грустную солидарность. Он и сам, думаю, в партию не пошёл не потому, что не звали. А потому, что большевику, настоящему,