Неделю никто раков не ловил. А потом ничего, раскочегарились. Не жить же без раков. Решили, что Николай Николаевич по своему обыкновению купался ночью, выпив лишку, вот сердце и не выдержало. А позапрежний учитель, Игнат Семенович, в сорок шестом отправился в вечную командировку, отравившись древесным спиртом. Не намерено. Просто не поверил надписи на железнодорожной цистерне. Тогда многие не поверили, тридцать восемь летальных исходов. Обыкновенная человеческая ошибка, цена которой — билет в один конец. Вот у детей и выработался здоровый скепсис. Зачем привыкать к учителю? Привыкнешь, а его вперед ногами вынесут.

— Здравствуйте, дети! — сказал я, и мой голос прозвучал лаем собаки перед стаей волков.

В ответ донеслось нестройное «З-здравствуйте!».

Сегодня был мой первый урок. По расписанию — четвертый, а для меня — первый в этой школе, в этом городе, в этой жизни, которая походила на плохо сшитый костюм: вроде бы нигде не жмет, но сидит скверно. Варвара Степановна ввела меня в курс дела за пять минут в коридоре, пахнущем олифой и детскими шалостями. Она учила меня двадцать лет назад, Варвара Степановна. Тогда ей было тридцать, и она казалась мне древней, как пирамиды — которых я никогда не видел, только на картинках. Теперь ей было за пятьдесят, и она казалась мне древней, как сама земля. Плюс-минус пара геологических эпох. С землёю-то я знаком.

— Как меня зовут, вы узнали, теперь познакомлюсь с вами, — сказал я, прошел к учительскому столу, и уселся, чувствуя себя самозванцем. Раскрыл классный журнал. Книга судеб. Тридцать три фамилии, выстроенные в алфавитном порядке.

Это дети тридцать седьмого года. Много детей тогда уродилось, аж на два класса, «А» и «Б».Вплоть до сорок первого года дети рождались дружненько. А потом — спад. На будущий год ждут недобор первоклашек. Возможно, вместо двух классов будет один. Оно и экономнее как-то. Учителя уже волнуются — не сократят ли штаты? Арифметика простая и жесткая, как удар молотка по гвоздю. Хорошо, если по гвоздю, а ну как по пальцу?

Я начал перекличку, проговаривая фамилии, как заклинания: Александров, Антонов, Балков, Володин… Рядом с именами в журнале стояли разноцветные точки. Зеленые — те, у кого отцы в армии. Красные — те, у кого отцы погибли или пропали без вести. Синие — те, у кого отцов не было и в помине. И были, наконец, фамилии без пометок. Счастливчики. Или нет? Варвара Степановна постаралась. Чтобы я, новенький, понимал, с кем имею дело. Чтобы не совал палец в душевные раны. Бумага все стерпит, а ребенок — нет.

Я добрался до последнего — Яценко Андрея Тарасовича, и тут дверь скрипнула, и в класс вошли двое. Вошли как право имеющие, будто они его и купили, и заплатили наличными. Василий Иванович, директор, мужчина с лицом сырого теста и глазами-буравчиками. И Анна Андреевна, завуч, сухая молодица с пергаментной кожей и взглядом, который прощупывает тебя на предмет скрытых изъянов.

Ученики дружно вскочили, застучав крышками парт. Звук был такой, будто открылись тридцать три маленьких гробика.

— Мы тут… поприсутствуем, — сказал Василий Иванович. Он не спрашивал. Он констатировал факт.

— Разумеется, — ответил я. Хотел добавить что-то про великую честь, про радость несказанную, но сдержался. Я часто сдерживаюсь. Почти всегда. Ирония неуместна, ведь присутствие на уроке не только право директора школы, это его обязанность — посмотреть, что за гусь новый учитель. Вдруг он и вовсе не гусь, а свинья свиньей? Пьяница, бездарность, или, того хуже, вольнодумец?

Начальство прошествовало на «камчатку», к свободной парте для переростков, и уселось за неё с видом боковых судей на ринге. Варваре Степановне пришлось подсесть к ученикам. Ростом Варвара Степановна невеличка, а теперь казалась и вовсе букашкой, которую вот-вот раздавят.

Дети зажались окончательно. Для них директор школы был не человек, а явление природы. Грозовая туча, которая может пролиться гневом или молнией выговора. Командир полка! Дивизии! Захочу — помилую, а захочу — раздавлю! А может и без хотения раздавить, просто не заметив, как не замечают люди бегущего по тротуару муравья.

Я откашлялся и выдавил из себя заготовленное вступление. О том, что музыка есть продукт человеческого сознания, что даже первобытные люди были не чужды музыке, а уж для людей современных музыка стала выразителем чаяний и стремлений, а в нашей стране — выразителем самых передовых чаяний и самых дерзновенных стремлений. Я нес эту ахинею, как мешок картошки, чувствуя, как с каждой фразой становлюсь все более скучным, все более чужим в этой комнате, где пахло мелом, немытыми телами и скукой. Я не сам это придумал. Меня так учили в училище. Музыка как инструмент идеологии. Скрипка, которая должна играть только одобренные мелодии.

Закончив, я почувствовал облегчение каторжника, отбывшего срок. Теперь можно было перейти к делу. Я передвинул стул, выбрав место, где стол меня не загораживал. Из футляра, потертого на углах и пахнущего кожей и старым деревом, я достал своего друга и союзника — баян «Хопёр». Надел ремни, почувствовал знакомую тяжесть на груди. Инструмент не новый, но голос у него честный, с душой.

— Итак, дети, знакомьтесь, — сказал я, и в голосе впервые прорвалась нота чего-то живого. — Это баян «Хопёр». Сделанный нашими замечательными умельцами на нашей, зубровской фабрике музыкальных инструментов.

Я поводил по классу глазами. Тишина стала уже не враждебной, а настороженной. Их заинтересовал этот инструмент с мехами и кнопками.

— Как называется наша фабрика? — спросил я.

Девочка с первой парты, с двумя белыми бантами и огромными, испуганными глазами, робко подняла руку, будто боялась, что ее укусят.

— Говори, Коленькова, говори, — подбодрил я.

— Наша фабрика называется «Красный Голос», — выпалила она тоненьким голоском. — У меня на ней мама работает. В цеху лакировки.

— Правильно, Лена. «Красный Голос». А у меня на этой фабрике работает отец. Мастером. Так что мы, можно сказать, товарищи. Из одного цеха жизни.

Лена зарделась, как небо на закате, и опустилась на место, стараясь стать незаметной, но уже не от страха, а от смутной гордости. В ее глазах мелькнула искорка. Небольшая победа. Одна на тридцать три фамилии. Но в этой комнате, где витали призраки утонувших и отравившихся, где с «камчатки» за всем наблюдали непроницаемые лица начальства, эта маленькая искорка человеческого контакта стоила больше, чем все речи о передовых чаяниях. Я потрогал кнопки «Хопра». Пора было дать ему слово. Может быть, его голос скажет этим детям то, чего