выходили в сад. Крис остановился у дальней стены, жестом подзывая к себе вертящуюся с запрокинутой головой посреди комнаты Тат: потолок был расписан под фреску.

Она засмеялась, вприпрыжку подбежала к Крису, а когда перевела взгляд на полотно, висевшее на стене, застыла.

В темных глазах Дрейк в этот момент отражалась вселенная. Краем глаза Крис заметил остановившегося в дверях человека, так же пристально наблюдавшего за Тат.

– Фугас мне в жопу, это же Поллок! – Изумлению Дрейк не было предела – она всплеснула руками, пораженно отступила на шаг, мотая головой: не могла поверить, что видит подлинник. А это точно был он.

– Самая искренняя реакция на искусство, что я слышал…

Дрейк вздрогнула от неожиданности, Крис покачал головой, усмехнулся.

– Тат, знакомься. Мой дядя Лев. Которого, насколько я помню, не должно быть в стране, – со смешком проговорил Крис, приобняв мужчину, когда тот подошел ближе.

Льву на вид было лет сорок, в чертах лица прослеживалось явное сходство с Матвеем Степановичем, взгляд на заводских установках был ироничным и слегка надменным, мутно-серые глаза из-под затемненных очков смотрели прямо.

Вьющиеся каштановые волосы были зачесаны назад, а расслабленные, с ленцой жесты обрамляли черный пиджак с черной же футболкой. На краю сознания мелькнула мысль, что так в современном мире выглядели бы бандиты. Лев казался точной копией Виктора двадцать лет спустя. Мужчина заметил пронзительный, изучающий взгляд девушки.

Тат смутилась, но вида не подала.

– Татум Дрейк. – Она протянула руку для рукопожатия, сильнее сжав челюсти, чтобы не рассмеяться от неловкости.

Лев лишь галантно пожал ее руку, взглянув на Дрейк исподлобья. Про имя не сказал ни слова. Как и его брат в свое время. Вертинские умели выделяться.

– Истинный ценитель искусства, я понимаю. – Он улыбнулся, а Тат пожала плечами.

Облажался – обоснуй.

– Не люблю скрывать эмоции, но прошу прощения за свой комментарий: не знала, что здесь кто-то есть. – Дрейк улыбнулась с притворным сожалением. Кто-кто, а она точно знала цену настоящей вины и испытывать это чувство по пустякам вроде не вовремя сказанного слова «жопа» точно не собиралась. – Просто это… – Она вернула взгляд к грязно-желтому цветастому полотну Поллока. – Это… Крис, ты понимаешь, что это? – Она снова захлебнулась восхищением, напрочь забыв о неловкости.

– Что? – Вертинский улыбнулся, Лев с интересом наклонил голову вбок, переглянувшись с племянником.

Татум во все глаза смотрела на полотно.

– Это произведение искусства, созданное в мире, охваченном агонией, когда уже ничто не могло быть прежним. – Время вокруг Дрейк замедлилось. В комнате были только она, смелые брызги краски и история. – Другое искусство не выжило бы, а экспрессионизм зубами вцепился в эту возможность. Художники выгрызали, выцарапывали из пепла и бесчеловечности войны возможность творить. Посмотри. – Она взяла Криса за руку, дернув на себя. Он должен был это увидеть, Тат сейчас на все было плевать, просто хотелось рассказать, почему она чувствует то, что горит сейчас у нее внутри, в противном случае – разорвет. – Каждая клякса здесь пахнет мощным, пьяным экзистенциальным опытом, будто Поллок заглянул за грань – туда, куда не следовало.

Татум помнила это чувство. Когда не была собой, когда наносила удары один за другим и не могла остановиться. Только она разрушала. А Поллок – создавал. И боль этой разницы Татум видела в каждом квадратном сантиметре полотна.

– А погибающий мир через него, – продолжила Тат, сглотнув ком в горле, – через акт творчества пытается осознать сам себя. Но это можно только почувствовать, ничего нельзя объяснить. – Татум вздохнула, растворяясь в ощущениях, и надеялась, что когда-нибудь сможет отпустить. Ее история – мелочная, незначительная в рамках планеты – все равно напоминала ей то, что произошло с миром век назад. Она тоже, считай, влетела в солнце. – Человечество через литературу, музыку, познания в медицине и науке так рьяно двигалось к совершенству, что не заметило, как укусило себя за хвост, словно Уроборос.

Дрейк дышала через раз, концентрируя на своих словах все внимание в комнате: она говорила так вдохновенно, отчаянно… будто это была ее личная история.

– Соревнование превратилось в соперничество, совершенствование – в маниакальную жажду власти, мир изжил себя на пике, новые возможности люди решили опробовать в войне. И абстрактный экспрессионизм, Поллок в частности, задает вопрос всему сущему: какое искусство может существовать в мире, где были газовые камеры, где человечество в физическом и духовном плане обглодало само себя? Только такое, – выдохнула Дрейк, кое-что понимая. – Злое, непонятное, кричащее. Это… потрясающе.

Она поставила точку в своем монологе, выныривая из вакуума живописи, и улыбнулась. Если она так же, как человечество сто лет назад, хотела драки и получила ее, если пролила кровь и сделала что-то, после чего не оправятся ни она сама, ни окружающие, это может быть не концом… а поводом создать произведение искусства.

Да, изломанное, непонятное, пьяное и смурное, но все же неповторимое, яркое, болезненно прекрасное. С ее душой может произойти то же самое. В мире, где были газовые камеры и телескопические дубинки, может родиться экспрессионизм и… новая Татум Дрейк. Которая не жалеет себя за прошлое. Которая принимает свою вину и двигается дальше, которая использует задатки плохого человека, чтобы создать нечто, неподвластное хорошим людям… Татум улыбалась.

– Действительно, – после паузы согласился Лев с непонятным смешком. Дрейк уловила четкую схожесть его хитрого прищура со взглядом Матвея Степановича. Странно, что Крис его не перенял, – хитрость его превращалась в самодовольство и дерзость. Хотя, может быть, дело в возрасте. – И сегодня – второй раз, когда я наслаждался покупкой этого полотна после истошно-взбешенного лица Коновалова. – Лев удовлетворенно улыбнулся, а Татум бросила на него подозрительный взгляд.

– Погодите… Коновалов? Глеб Коновалов? – недоуменно уточнила она и, видя довольную улыбку мужчины, восхищенно хмыкнула. – А вы опасный человек…

Урвать полотно у одного из крупнейших хищников на рынке искусств с тайным покупателем, который потратил сотни миллионов рублей, если не долларов, на создание одной из лучших частных коллекций… наверняка за неприличную сумму – дядя Криса точно не был простым бизнесменом.

– Мне нравится ее проницательность, Крис. – Мужчина, продолжая улыбаться, хлопнул парня по плечу.

Дрейк мягко улыбнулась в ответ, многозначительно переглянулась с Вертинским, перевела взгляд на Льва.

– Можете сказать мне это лично. Обещаю, что не буду смущаться.

Слова Дрейк подбросили новую порцию дров в огонь интереса в глазах мужчины.

– Мне нравится твоя проницательность, Татум, – почти с восторгом, оживленно проговорил Лев. Коротко улыбнулся, перевел взгляд с картины на Дрейк и обратно. Прищурился. – Некоторые знакомые уговаривают меня передать его в достояние общественности, мол, искусство должно быть доступно каждому. Что думаешь?

Крис стоял в шаге от Татум, не скрывая довольной усмешки: отчего-то он, не зная, что скажет Дрейк, был уверен, что это будет незабываемо. С дядей соревноваться было сложно, но Крис это дело – хотя бы в шутку – очень любил. А тут такой повод.

– Я бы не отдала. – Татум фыркнула резко, возмущенно. Лев с интересом бросил взгляд на племянника и вернул внимание к Дрейк. – Если так получилось, что у меня есть связи, финансы и возможности в одиночку обладать Поллоком, значит я выиграла. – Дрейк, кажется, поняла: обжегшись один раз на собственной тьме, она слишком многое в себе душила. Гордо вздернула подбородок, пожала плечами. – Все остальные – проиграли. Точка. Я не обязана растить в себе щедрость только потому, что кто-то не удосужился взрастить в себе предприимчивость. Каждый обладает тем, чего достоин.

Дрейк поняла, что несет ответственность только за