Ливонию подстраиваемся. Распяли вашего Господа на древе Иггдрасиль, у нас - сына божьего на кресте. У вас - Отец, у нас человек воплотил в себе Большого Отца (Iso - большой, Isä - отец, или "дед", в переводе с финского, примечание автора). Был Йезус, стал Иисус, Иса, как говорят муслимы. Все для удобства, все для народа. Что вам не нравится?

- Это ты меня спрашиваешь? - широко и зловеще улыбнулся Вольга, который всегда и всем был, если не другом, то уж приятелем. - Я тоже тебя спрошу. Мы что - ждем отвращения от нашей Веры? Кто-то иной, нежели сущий Творец, претендует на души людские? Ответь мне, поп.

Богомил невольно скривился: ох, и пройдоха был этот Вольга! С таким умом, да на свободе!

В далеком-предалеком пространстве череп Самозванца в бешенстве заклацал челюстью. Все, что ему необходимо - подмена понятий. Иоанн-креститель обезглавлен, его голова стала кубком. Череп сделался символом Иоанна, где бы и когда бы он на самом деле ни жил. Адам, первый человек, умер, а из его головы, точнее - черепа, произросло древо, на котором распяли Христа. Да и распяли когда? На праздник Головы, праздник разума и знаний - Пасху (Pää - голова, как уже упоминалось, сха - всего лишь отражение санскрита, что есть "большая", примечание автора). Праздник омрачился смертью, "голова" сделалась мертвой.

Люди, конечно, ничего этого не знали, а подавляющее большинство из них - и не хотело знать. Поэтому на заливных лугах, где когда-то в ночь на Ивана Купалу происходило таинство крещения огнем, пришел не весь народ, что принял новый обряд в церквах. Слишком длинный был сегодня день, слишком много было крови и несправедливости, да и волхвов-то нету. Что взамен?

А справедливости - вообще не существует, это все выдумки и обида ущемленного самолюбия. Крови тоже не бывает много, потому что любая пролитая кровь - уже горе, большое ли, малое, но уже горе. Быть волхвом - состояние души, а не профессия. В ту ночь Добрыша и Путята стали волхвами.

Горюющий в Пидьбе "епископ" Аким взялся за составление писания, обозвав его без ложной скромности "Я Аким". Ему и невдомек, что увековечил он свое имя, став автором "Иоакимовской летописи", где выразил свое отношение к происходящему: "того для люди поносят новгородцев - Путята крести мечом, а Добрыня огнем".

Через костер, разожженный Добрышей, прыгал народ, их встречал с мечом Путята, который прикладывал перекрестье эфеса ко лбу каждого и дополнял словами "во имя Отца и Сына и Святаго Духа". Самые отважные бросались в студеный Волхов, словно пытаясь смыть с себя вынужденное утреннее крещение.

Казалось бы, все вернулось на круги своя. Но это только так казалось. План Александра не имел изъяна, потому что главным его сообщником было само время. Разрушать всегда легче, нежели созидать. Если извне не прикладывается энергия, пусть даже самая малая его толика, хаос неизбежен.

Слэйвины были не оригинальны в своем подсознательном стремлении к самоуничтожению. Были люди и до них, павшие под массой и духовной бессодержательностью пришлых народов. Вся Индия, некогда созидательная, поглотилась тупой толпой, ведущей полускотский образ жизни, предел мечтаний для которой - получить в руки бамбуковую палку и неограниченное право этой палкой пользоваться по прямому назначению: бить, бить и еще раз бить. Что осталось от погибшей цивилизации, кроме зарастающих лианами развалин? Гора, откуда можно было созерцать весь Мир, место Господа (Jumalan maa, в переводе с финского, примечание автора), Джомолунгма. Да язык пока остался.

Будут люди и после слэйвинов, потому что хаос - неудержим, если ему не противиться. Это противление возможно лишь при Вере, при оценке своих поступков не с точки зрения получения прощения за совершенную подлость, а в несовершении этой самой подлости.

Не все в этом мире покупается, но если внушается мысль, что - все, только за очень большие деньги, значит, мир имеет червоточину, значит, мир погибает.

12. После Крещения.

  Алеша Попович впервые "вышел из тени" на судилище в Новгороде. Он это сделал намеренно, потому что понял, что скитания его закончились, он нашел все ответы на этой древней земле. Правда, каждый ответ породил еще дюжину вопросов, но это было уже диалектика: познание рождает незнание, путь его бесконечен.

  Алеша посетил памятную по рассказам отца церкву в Герпеля, зашел и в Седоксу, где его встретили совсем неласково. Дом, где жил Илейко Нурманин остался на прежнем месте, родственники тоже не все вымерли, вот только разговаривать об исчезнувшем сыне и брате никто не хотел. Опасались, видать, княжьих подручных - Илейко так и числился пропавшим казаком Владимира.

  Да Алеша и не настаивал, а когда обмолвился ненароком, что он сын былого герпельского попика, то его достаточно откровенно попросили убраться подобру-поздорову. Никого из родни матери увидеть так и не удалось. И, хотя он не очень опасался угроз, но все-таки ушел, чтоб не волновать попусту хороших людей.

  Он исходил все Приладожье, задержавшись на острове Валаам, не гнушался никакой работы, но ни с кем по-настоящему не сблизился. Временами он уходил в лес, где до одурения махал руками и ногами, прыгал и падал. Обученное тело требовало нагрузки, к которой оно привыкло, поэтому отзывалось на упражнения каждой мышцей, каждым сухожилием. Да и спать после этого было спокойней, чудовищный взгляд страшных глаз не беспокоил вовсе.

  Однажды его лесные забавы случайно подсмотрел старый бортник, служивший еще до Олафа в ливонской дружине. Он не постеснялся подойти, выразить свое одобрение, не задавая, впрочем, никаких вопросов. На прощанье же сказал:

  - Иди-ка ты, паря, в Новгород. Добрыша примет тебя, потому как нужны ему знающие люди. Ухватки у тебя, как у руса, да вот только взгляд - живой и страдающий. Добрыша разберется, как с тобою поступать, а сам ты делом займешься.

  Но Алеша в Новгород не торопился, он отправился к крепости Саво и даже поучаствовал там в весеннем турнире в качестве непочетного гостя. Любой человек мог проверить свою силу, сражаясь с такими же, как и он, непочетными гостями. Он вообще-то не любил оказываться на виду, поэтому довольствовался тем, что не проиграл ни одного поединка в предварительных боях, а на следующий круг не пошел, отправившись вместо этого в уединенную бухту, по берегам сплошь поросшую березами. В конце весны всегда приятно посидеть под опрысканными свежей зеленью белоснежными красавицами возле ровной, как зеркало, поверхности воды. Также считали местные нерпы, внезапно выбравшись