всего дома, ближе к сеням имелась лестница на чердак, или "вышку", как его еще именовали в ливонских домах. Криков с улицы пока никаких не раздавалось, значит, соседи спят и не заботятся о своем имуществе. Даже собаки не воют и коровы не мычат. Странно.

Василий, поднявшись по ступенькам, одной рукой начал отворять наверх над головой люк, стараясь не произвести лишних скрипов. И это бы ему удалось, да вот только просчитался он в своих самых смелых предположениях. Русов было не трое, а четверо.

Удар по голени был настолько мощным, что бросил Васю на приступок печи, заставив его выпустить из рук меч. Тот, звякнув, улетел куда-то в сторону. Такой удар ломает напополам все на своем пути, будь то дуб в два охвата, будь то щит соперника, не говоря уже о беззащитной ноге подымающегося наверх человека.

Василий обрушился с печи на пол и едва успел выставить перед собой упавший вместе с ним ухват. Именно им он и поймал палицу, уже готовую докончить начатое разрушение со всей своей яростной мощью. С помощью этой нехитрой кухонной утвари рыцарю удалось направить удар в сторону от себя, который, достигнув пола, потряс, казалось, до основания весь умирающий в огне дом.

К палице прилагался заросший клочковатой бородой до глаз, но совершенно лысый головой субъект, оскалившийся так, словно его самого хватил какой-то приступ. Например, отчаянья.

Василий не стал ждать, когда этот припадок у лысого кончится и прыгнул на него, оттолкнувшись спиной. Так обычно прыгать нельзя, так обычно прыгать не получается. Но этим утром некоторые обычные вещи решили измениться. Рыцарь не пытался сбить с ног своего губителя, либо одним движением смахнуть его голову с плеч. Ему важно было всего лишь уцепиться за этого человека. И это ему удалось.

Рус был могучим человеком, жилистым и тертым. Он не стал тратить лишние силы и терять время, чтобы вновь пустить в дело свою палицу. В таком тесном контакте она была не нужна и, скорее, служила помехой. Поэтому он не противился вражеской хватке своего просторного рукава, даже весьма охотно упал, влекомый тяжестью чужого тела. Но упал так, что Василий оказался под ним, что еще больше ограничивало свободу движений ливонца. Лысый уже не стал обращать внимания на то, что обе руки противника вцепились в его правое запястье - левой он нашаривал на своем поясе маленький нож, что называется финский. Нащупал и совсем бы готов был пустить его в дело, да тут случилась пренеприятная вещь: поверженный Казимирович, стиснул его руку, как тисками и начал медленно вращать свои кисти в противоположных направлениях.

Это не было больно, это было очень больно. У лысого даже нога конвульсивно задергалась, горло перехватил спазм, так что ни хрипеть, ни пищать он не мог. Рус забыл про нож, но инстинкт его об этом не забыл и принялся царапать финкой грудь своего мучителя. Получалось несильно, но такова уж природа инстинкта: она управляет, но не действует. В конце концов, Василию это надоело, он перестал своей хваткой обдирать плоть с кости врага, отобрал нож и воткнул его в горло. Горло для этой цели он выбрал, конечно, не свое - чужое.

Вот тут-то даже инстинкт русу не помог, он залил кровью и без того окровавленную грудь рыцаря, откинулся на спину и задергал уже двумя ногами. Василий склонился над ним, полагая задать вопрос, но одумался - все равно ответа не будет.

Огонь разгорался, следовало поспешать, чтобы не сгореть вместе с крышей. Да вот только идти теперь Вася не мог - левая нога оказалась переломана ударом вражеской палицы. Он сломал ручку столь полезного в ближнем бою ухвата, и привязал к увечной ноге на манер шины, использовав для этого располосованные рукава нательной рубахи. Все равно ходоком он быть перестал.

Опираясь на подобранный меч, Василий все-таки забрался на вышку и ощутил подымающийся снизу жар. Не пройдет и полгода, как крытая дранкой крыша вспыхнет и пустит сноп искр в черное безучастное небо. Тогда дом уже не спасти. Да и сейчас не спасти, раз никто не спасает.

Вася мечом расковырял возле самой печной трубы лаз и вытолкнул себя, зависнув на несколько мгновений на стропилах, как облезьян, на оперативный простор. Труба была под самым коньком, так что вид открылся сразу во всех директориях.

Дыму добавилось, треск пламени тоже усилился. Но не настолько, чтобы не услышать голоса со двора. Как он и ожидал, доминирующими двумя были женские, прочие, мужские, только отвечали односложными словами: "слушаюсь" и "будет исполнено".

"Не обманули покойнички", - сказал про себя Казимирович. - "Действительно суки задействованы". Как известно, самые злобные люди - это женщины, лишенные врожденного чувства сострадания. Они или таковыми рождаются, или такими становятся, преимущественно на какой-нибудь государевой службе, отравившись вседозволенностью. Женщина у власти - явление редкое, но вот гуляла молва, что у князя Вовы имеются парочка, утратившая свое природное душевное естество. Для особых, так сказать, поручений. Суки.

С Василием, выходит, случай тоже особый. Вот поэтому и никто из соседей не прибежал на пожар, ни одна собака или корова не прокричала тревогу. Обо всем позаботились дамочки.

Казимирович, сливаясь с коньком, прополз до торца дома, туда, где пустой ныне хлев. Здесь горело сильнее, и языки пламени то и дело выплескивались к начинающему сереть небу, словно язык гадюки. Вася скатился вниз, уповая на удачу, и сквозь дым и огонь обвалился вниз. Он почувствовал, как затрещали опаленные волосы на голове, но не почувствовал, как упал на землю.

Упал, вероятно, удачно, потому что ничего больше себе не сломал, и пополз прочь от жара и копоти. Где-то в городе забили к заутренней колокола. В их перезвоне не было ничего тревожного, значит, пожар на самом деле ничему больше не угрожал. У Васи пузырями пошла кожа на спине, местами изодранная одежда воспламенилась, но он упорно двигался по запекшейся глине к своему сараю.

Только укрывшись за его стеной, он, наконец, вздохнул полной грудью и тут же сморщился от боли: горло оказалось обожжено, а принятый внутрь дым стал грызть легкие, как голодный пес. Может быть, Василий временами терял сознание, потому что он не помнил, как оказался на пятьдесят шагов ближе к лесу, чем был за сараем. Лес манил его одиночеством, в нем можно было умереть, не чувствуя близкого присутствия людей. И к Маришке он становился в лесу ближе.

Рыцаря настигли, когда застывшие в утренней хмари деревья были все так же далеко.

Одна