Василий решил получить расчет по своей службе, сдать все свои явки-пароли с рук на руки и отправиться знакомой Латынской дорогой к Смоленским грязям, где надеялся обрести покой и семейное счастье.

Александр к тому времени уже обзавелся фамилией "Невский" по случаю каких-то своих разборок со свейскими бандюганами, этим делом гордился и всячески позиционировал свое новое имя. Василия он принял сразу же, будто только его и ждал. На самом деле он осуществил все договоренности с попами, заручился поддержкой Владимира и его подшефных русов и теперь в возбуждении ходил из угла в угол своей горницы, потирая руки. Натура его требовала деятельности, но следовало переждать до утра, чтобы начать задуманное. Приход Васи был как нельзя кстати - хоть отвлечься от дум ненадолго и скоротать время.

- Все знаю о твоей миссии, - сказал он Казимировичу. - Теперь у меня к тебе другое дело. По взаимному согласию, конечно.

- Ну, я, собственно говоря, за этим и зашел, - достаточно туманно ответил Василий.

- Скажи мне про Добрышу: наш он человек, либо не очень?

Такого вопроса Вася не ожидал. Авторитет у Добрыши Никитича в народе был, конечно, очень большим. Не потому, что он являл собой неординарную личность. Таких в Новгороде тоже хватало: Садко, Вольга, еще кое-кто, даже тот же Васька Буслай. Но никто из них не состоял на государевой городской службе, были сами по себе. А Добрыша - это власть. Причем, после похода к Сигтуне - крепкая власть.

- Добрыша - наш человек, - уверенно сказал Вася, но Александр уловил в этих словах некий двоякий смысл. "Наши" тоже бывают разные, в зависимости, к кому они относятся по жизни.

- Буду с тобой откровенен, - проговорил князь, чем несказанно удивил Казимировича. Слэйвинская откровенность - это всегда подвох. - Мы решили подвести черту под двоевластием, троевластием и, вообще, многовластием. Будет единая власть над всеми пятинами: и над Водской, и над Обонежской, и над Деревской, и над Шелонской, и над Бежецкой. Пусть и вече собирается, сколько вздумается, но главенствовать станет монарх.

- Это как? - удивился Вася. - И над Ливонией тоже монарх?

- Ну, Ливония - слишком большая земля, - задумчиво промолвил Александр. - Мне ее пока не одолеть. Но начать хотелось бы здесь.

Вопрос о том, кто должен быть тот единый князь всея ливонской земли, решился сам по себе.

- Что же - флаг тебе в руки, - пожал плечами Василий. - Попытка - не пытка. Вот только не привело бы это к бунту. Народ-то нынче нервный, всего опасается. А любые перемены всегда воспринимает с отвращением.

- Вот поэтому ты мне и нужен, - заглядывая в глаза, сказал князь. - Ты и Добрыша. Прочих "героев" в городе нет: Садко в Ладогу укатил, Вольга где-то в неметчине, Буслай, гад, тоже куда-то смылся. Но раз и Никитич отсутствует, твой пример - самый верный.

Вася ничего не ответил. Он внезапно ощутил какую-то свою тоскливую обреченность, все равно, что провалившись под хрупкий лед, пытаться на него выбраться. Но лед ломается, крошится, а вода уже сводит холодом ноги, и становится понятно: не вылезти.

Не дождавшись закономерного вопроса, Александр продолжил:

- Надо, чтобы крестили тебя.

- Так я, вроде, крещенный.

- Наши попы должны крестить, - князь поднял руку ладонью к собеседнику, словно, предупреждая его непонимание. - Чтоб народ видел и за тобою пошел.

- В батиханскую веру? - возмутился, было, Василий.

- В нашу веру, - ответил Александр. - У нас будет своя вера. Истинная. И мы сделаемся сильными, мощными, как русы. Нас нельзя будет сломить.

- А нас - можно? - ливонец не смог сдержать свой нрав. - Я крещен водой, крещен огнем, теперь и мечом крещен. Неужто этого мало? Неужто мне потребно исполнять чужие прихоти, поступаясь своей Верой, принимая чужую?

- А где ваши волхвы? - повысил голос князь. - Почему они бросили вас? Как вы к вашему богу обращаться будете? Или чудо должно свершиться, чтобы вы уразумели?

- Чудо уже свершилось, - успокаиваясь, проговорил Василий. - Убитый Глебом волхв вознесся.

На самом деле он придумал это только сейчас и, произнеся, сам себе удивился. Слишком смелые слова, не подкрепленные ничем, кроме своего внезапного озарения. Вася рассердился на себя: чего это он тут в полемику ударился со слэйвинским князем, раньше, бывало, только головой кивал, уходил от ответов, и никаких проблем не возникало. Так то раньше было! Не знал он тогда Маришки, не ведал, что жизнь князьями не ограничивается.

Василий даже забыл, зачем приходил к Александру, поэтому, что бы хоть что-то сказать, произнес:

- На самом-то деле зовусь я Василием Игнатьевичем. "Казимирович" - прозвище.

- Как это? - отвлеченно удивился князь, тоже, вероятно, погрузившись в свои мысли.

- Ну, считалка такая была в детстве: "Käsi - meri, jalka - jarvi " и дальше (рука - море, нога - озеро, в переводе с финского языка, примечание автора). Так и прозвали. Пошел я, пожалуй.

- Ну, ступай.

Василий ушел, досадуя на себя. Пустой визит! Хотел расчет получить, а вышло, что в неприятность угодил. Но креститься, какими бы выгодами это дело ни прельщало, он не собирался. Пусть, вон, слэйвинов своих крестят! Их теперь в Новгороде можно было найти вполне предостаточно. Завтра перед отъездом решит все вопросы, не дадут расчет - проживет и без него!

Он и не знал, что несколько оброненных фраз обратило его из верного служаки в опасного отступника. Государственное мышление тем и отличается от обычного людского, что оно настолько масштабно, что в нем не остается ничего человеческого. Любая, даже самая призрачная угроза, какая бы она мизерная ни была, влечет за собой принятие соответствующих мер. Крутость этих мер диктуется шкурным принципом: лучше пере.., нежели недо... Василий был обречен.

Поутру слэйвинские дружинники, мягко, но решительно оттеснив случайную ливонскую стражу, пошли по домам горожан. Они сопровождали слащаво улыбающихся церковных служек, которые приглашали всех прийти в ближайшие храмы.

Вроде бы ничего опасного в этих действиях не просматривалось, но все-таки нашлось несколько ливонцев, воспротивившихся, так сказать, из принципа. Не успели они, как следует, выразить свое несогласие, как тут же были обездвижены по рукам и ногам возникшими из ниоткуда русами Владимира.

- Это для их же блага! - успокаивали служки.

В церквах народ встречали празднично одетые попы и