class="p1">Минут пять или все двести я лежу, закусив губу и уставившись в потолок, пока он рисует по мне. Каждое прикосновение кисти к беззащитной нежной коже, едва ощутимое тепло его дыхания вызывает во мне почти физически ощутимую вспышку желания, дыхание бесповоротно сбивается, низ живота сводит, но я лежу неподвижно и молчу. Может быть, это месть за все те разы, когда я искушала его. Может быть, просто обоюдное безумие. Это ещё более жарко, чем когда я касалась губами змеи на его животе, каждой чешуйки, одной за другой, опускаясь всё ниже. Круг замыкается. Как во сне, я поднимаюсь, когда он наконец-то от меня отходит, натягиваю платье, за пределами сознания отмечая, что краска действительно не размазывается от соприкосновения с тканью, спускаюсь к себе, и, оказавшись наедине с собой, утыкаюсь в подушку, пока не засыпаю от усталости где-то под утро.

Глава 71

Гойдел Самук тянет меня за руку, и я, улыбаясь, иду за ним. Глаза у меня завязаны, и я ожидаю сюрприза. Свадебная белая вуаль трепещет на ветру, как парус корабля. Чувствую себя парусником на волнах, отправляющимся в дальнее путешествие. Путешественникам в начале пути свойственно испытывать тревогу, верно?

Вдыхаю полной грудью запах цветов и ягод, слышу детский смех: мои воспитанники, мои ученики, с большинством из которых я подружилась, провожают меня. Мягкое прикосновение лепестков к обнажённым рукам: если свадьба приходится на конец весны, у нас принято обсыпать молодых супругов и путь перед ними лепестками цветущих яблонь и вишен. Ещё мягче касаются кожи тёплые солнечные лучи.

Постепенно приветливые и радостные голоса стихают, и я понимаю, что мы остались совсем одни. Руки Самука, чуть-чуть неуклюжие, но сильные, неловко расстёгивают пуговицы платья за спиной, и я выдыхаю. В моём воображении кругом расстилается море, и по волнам плывут огромные цифры, похожие на лебедей. Бесконечное множество цифр.

Пышное свадебное платье спадает на пол, чужие руки умело ласкают грудь, губы касаются шеи, спускаются по позвоночнику, как по лестнице, до поясницы. Медленно-медленно, благоговейно, как и всегда, Самук разворачивает меня к себе…

И я слышу его крик, дикий, нечеловеческий крик ужаса. Сдёргиваю повязку с глаз: Самук сидит на земле, пятясь, отползая от меня всё дальше и дальше, а его лицо перекошено, словно от увидел истинный лик Чорая в кровав пене адового моря. Я опускаю взгляд — и вижу чёрную змею, свернувшуюся в клубок на моём животе. Её подрагивающий хвост обернулся вокруг моей талии.

Живую. Холодную и тяжёлую — я начала её чувствовать, как только увидела. Я знаю, что тоже должна испугаться, но вместо этого мне хочется расхохотаться. Змея ползёт по моему телу, обвивая кольцами, сдавливая так, что нечем дышать, и я просыпаюсь, задыхаясь то ли от боли, то ли от смеха, а моя подушка всё ещё влажная от недавних слёз.

* * *

— Рими… — Самук смотрит на меня, и его взгляд чуть более печальный, чем полагается счастливому жениху. Или мне так только кажется…? Всё дело в том, что я чувствую себя виноватой, чувствую себя предательницей, запутавшейся в себе. Слова Авертера, жесткие, слишком похожие на правду, продолжают звучать в моей голове. Невольно я кладу руку себе на живот. Рисунок не ощущается, не болит, за три прошедших дня краска в самом деле поблекла, из чёрной став бледно-серой. Картинка не отличалось той чарующей детальностью, как у самого Авертера, но тоже была хороша. — Рими, ты последнее время сама не своя.

Какое точное замечание. Действительно, не своя.

— Может быть… — Самук вздыхает, а я прячу лицо за кружкой чая. Мы сидим в гостиной его дома, родители деликатно ушли в другую комнату. Тут удобные кресла, накрытые вязаными пледами с забавными круглыми подушечками на сиденьях, вкусный ароматный чай с молоком, забавные коврики с бахромой на полу, огонь в камине, а на веранде — запах близкого леса, даже зимний лес пахнет совершенно по-особенному. Здесь хорошо было бы остаться жить, да только не мне, а какой-то другой девушке, без этой ворочающейся внутри неугомонной тоски. — Может быть, тебе стоит поговорить с санктусом Авертером?

Я давлюсь чаем.

— О чём мне с ним говорить? — выдавливаю из себя, как только получается восстановить дыхание.

— О том, что тебя тревожит. Возможно, тебе неловко обсуждать это со мной, хотя я был бы счастлив оказаться достойным твоего доверия… Но санктус — как раз тот человек, которому полагается исповедоваться, который может поддержать разумным советом. Гойдел Ривиус возвращается завтра, он добрый человек, но боюсь, несколько… простоват и неискушен. А лорд Авертер показался мне человеком весьма благоразумным.

О, да. Он более чем благоразумен. Сжимаю зубами край чашки так сильно, что вот-вот что-то одно раскрошится на кусочки: чашка или зубы.

— Послушай, — говорю я, так и не отнимая от лица спасительного кусочка глины. — Был человек, которого я очень любила. Правда, мы были знакомы совсем недолго.

— Твой муж? — с сочувствием спрашивает Самук, а я мотаю головой.

— Нет. Позже. Мы не были женаты, более того, он меня не любил, он был знатным человеком, и отношения со мной были ему не нужны. Были ему вредны. Я долгое время не желала этого признавать.

— Как так — вредны? — мой собеседник, кажется, действительно не может этого понять, а я не знаю, как объяснить, не называя имён.

— Это сложно, просто поверь на слово. Он меня избегал, но потом случилось так, что… Да, мы оказались вместе, но я поняла, что я лишаю его другого, более важного. Что из-за меня он должен пожертвовать тем путём, которым шёл раньше. Я уехала и не сказала ему, куда.

— А теперь ты жалеешь?

— Это неважно. Но, кажется, об этом жалеет он.

— И ты.

Наверное, моё молчание было яснее любых слов. Самук смотрел на меня, я чувствовала его взгляд, такой обезоруживающий и прямой. Судя по всему, своим невольным признанием я только что расторгла нашу так и не состоявшуюся помолвку. Но вернуть назад уже было ничего нельзя. И сожалений я тоже почти не чувствовала.

— Мне думается, всё просто, — наконец выговорил он. — Нужно спросить этого человека, чего он хочет.

— Он не ответит мне напрямую, — я стукнула кружкой по поверхности стола. — Неужели ты не понимаешь, в этом-то вся и беда! Кого ни спроси — никто не отвечает честно, как правило, все думают о последствиях, о предыстории, обо всяких подводных течениях, слишком много всего наносного и лишнего. Я хочу услышать ответ, но я в него не поверю. И я