Несколько ударов сердца уходят только на то, чтобы поверить в то, что я действительно вижу его здесь, в этой комнате. Он выглядит так же, как я помню, и в то же время иначе. В нем стало больше усталости в лице, больше чего-то сдержанного, осевшего глубоко внутрь, и от этого мне делается только тяжелее, потому что передо мной стоит эрид, который слишком многое сломал в моей жизни и все равно остался тем, кто когда-то был в ней самым постоянным.

— Что ты тут делаешь?

Эзар закрывает за собой дверь и делает несколько шагов вперед. Его взгляд скользит по моему платью и поднимается к лицу, но, к моему удивлению, в нем нет того высокомерия, с которым он смотрел на меня раньше.

— Пришел на самый важный день в твоей жизни, Селина, — отвечает он без улыбки, но и без прежней холодной отстраненности. — День, когда ты окончательно выбираешь остаться среди людей. Я не мог пропустить это.

Я отворачиваюсь к зеркалу, проводя ладонью по гладкой ткани на талии, лишь бы занять руки. В груди поднимается слишком многое сразу. Обида. Усталость. Старая привязанность, от которой я годами пыталась отучить себя, а она все равно жива, как бы мне это не нравилось. Потому что от правды никуда не деться: Эзар был рядом, когда не стало никого. Пусть неправильный. Пусть жесткий. Пусть не тот, каким я хотела бы его помнить. Но именно он поднимал меня после смерти родителей и делал это своим единственным возможным способом.

— И что теперь, Эзар. Ты пришел посмотреть, как я стою в платье и делаю вид, что у меня обычная человеческая жизнь? Или хочешь сказать, что гордишься мной, как это делают отцы в таких случаях?

Последние слова выходят резче, чем я планировала, но я не жалею о них. Они давно сидели во мне. Он слышит это, конечно, слишком хорошо, и на миг его лицо в отражении зеркала становится пустым.

— Я не имею права говорить с тобой так, будто ничего не испортил, — отвечает он после короткой паузы. — И не стану делать вид, что был тем, кем должен был быть для тебя. Но я пришел потому, что это и правда важный день. И потому, что, как бы ты ко мне ни относилась сейчас, часть тебя выросла у меня на глазах.

От его слов в горле вдруг становится тесно.

— Ты воспитывал меня, — говорю уже тише, оборачиваясь к нему всем телом. — Как умел. Как считал правильным. И в этом было слишком много твоей воли и слишком мало того, что мне было нужно. Я долго думала, что вообще ничего от тебя не получила, кроме навязанного долга и привычки терпеть боль молча.

Эзар слушает, не перебивая, и я вдруг ясно вижу, что ему тяжело слышать это. Он медленно подходит на шаг, оставляя между нами достаточно расстояния, и в этом тоже есть какая-то непривычная для него осторожность.

— Я не знал, как быть для тебя кем-то другим, — говорит он. — После потери Эларии и Каэля я думал только о том, как сделать так, чтобы ты выжила в этом мире. Чтобы никто не увидел в тебе слабость, в которую можно вцепиться. Я выбрал для этого худший из возможных способов, если говорить о ребенке.

При имени матери и отца я невольно закрываю глаза, и память тут же возвращает меня в тот день, когда меня, будучи девятилетней эридой, впервые привели к Верховному в Обитель. Эзар стоял у окна, глядя на озеро с дрейфующими льдинами, потом обернулся, посмотрев на меня тем своим тяжелым, взрослым взглядом и сказал, что моих родителей больше нет, и теперь он будет отвечать за меня.

Я снова смотрю на него и вдруг понимаю, что уже давно хочу спросить об одном, просто раньше мне казалось, что ответ ничего не изменит. Сейчас почему-то кажется иначе.

— Это совпадение? — спрашиваю я, не отводя от него взгляда. — То, что мою мать звали так же, как твою сестру?

Эзар замирает. Совсем ненадолго, но мне хватает и этого короткого молчания, чтобы понять, что нет.

— Нет, не совпадение. Твоя бабушка, Лиавель, уже носила под сердцем твою мать, когда во время вылазки в лес погиб твой дед. А когда девочка родилась, имя ей дал я. Как Верховный. И назвал ее Эларией.

Я молчу, и внутри у меня вдруг медленно складывается новая, странная мысль. Тот холодный эрид, которого я знала всю жизнь, будучи Верховным, подчинившим себе целый Луциор, не смог отпустить свою сестру. Эзар носил ее имя в себе как боль, и однажды отдал это имя моей матери, будто пытался не дать ему исчезнуть вместе с сестрой. От этого мне вдруг становится тяжело совсем по-другому, потому что за всей его властью и привычкой ломать других все это время жило что-то не зажившее и очень трогательное в своей утрате. И я вдруг понимаю, что ни разу не пыталась узнать Эзара по-настоящему. Ни разу не спрашивала, что в нем жило все это время. Раньше меня это не волновало. И тут во мне поднимается другая мысль, от которой становится почти страшно. Всю жизнь нам говорили, что мы холодные, потому что наши сердца не бьются. Что мы не такие, как люди, именно поэтому. Но, глядя на Эзара сейчас, я вдруг думаю: а что, если наша эмоциональная холодность не связана с сердцем? Что, если все это время виноваты были мы сами. Мы так долго глушили в себе чувства, так упорно давили их, прятали, высмеивали, считали слабостью, что в какой-то момент сами поверили, что ничего и не осталось. Будто холод внутри — наша природа, а не то, что мы годами в себе выращивали, лишь бы не терпеть боль, которую всегда несут за собой чувства.

От этой мысли в груди поднимается такая тоска, что я на миг перестаю понимать, как вообще стою на месте. Мне хочется подойти к Эзару и просто обнять его. Я не знаю, позволил бы он это или нет. Но в следующую секунду он, будто поняв все по моему лицу, делает шаг и обнимает меня первым. Его руки крепко сжимаются вокруг меня и вдруг я чувствую то, чего никогда прежде в нем не было. Живое, настоящее тепло его тела, и под ним — сердце. Оно бьется тихо и ровно, но